{forumStyle}
Случайный роман
Самые посещаемые
Новые романы
Виктория Вайс. Недетское кино. Между похотью и любовью
Название: Недетское кино. Между похотью и любовью Автор: Виктория Вайс Аннотация:«Между по ...
Юрий Меркеев. Стеклянные люди. Роман
Название: Стеклянные люди. Роман Автор: Юрий Меркеев Аннотация:Роман – саморегуляция. Рома ...
Анте Наудис. Мечты навылет
Название: Мечты навылет Автор: Анте Наудис Аннотация:Действие романа «Мечты навылет» проис ...
Алекс Хелльвальд. Охота на Велеса
Название: Охота на Велеса Автор: Алекс Хелльвальд Аннотация:Алина – обладательница необычн ...
Натали Бизанс. Восхождение. Сага «Исповедь». Книга третья
Название: Восхождение. Сага «Исповедь». Книга третья Автор: Натали Бизанс Аннотация:Бывший ...

Самые обсуждаемые
Элизабет Торнтон. Брачная ловушка
Название: Брачная ловушка / The Marriage Trap Автор: Элизабет Торнтон / Elizabeth Thornton Аннотация: Герой битвы при Ватерлоо и знаменитый дуэлян ...
Ирина Мазаева. Тетрис с холостяками
Название: Тетрис с холостяками Автор: Ирина Мазаева Аннотация: Женщина бежит, мужчина ее догоняет – вот старый проверенный способ благополучно дом ...
Элизабет Адлер. Богатые наследуют. Книга 2
Название: Богатые наследуют. Книга 2 / The Rich Shall Inherit Автор: Элизабет Адлер / Elizabeth Adler Аннотация: В этой книге читатель найдет окон ...
Мэхелия Айзекс. Хижина в раю
Название: Хижина в раю Автор: Мэхелия Айзекс Аннотация: Четыре долгих года Родриго Маркес ждал, чтобы отомстить молодой очаровательной англичанке, ...
Тереза Вейр. Лики зла
Название: Лики зла Автор: Тереза Вейр / Theresa Weir Аннотация: Когда Ларк случайно нашла в пруду труп убитой женщины, она еще не догадывалась, чт ...

Самые скачиваемые
{top_downloads}
Счетчики сайта


Партнеры сайта


Любовные романы и книги о любви
 
Исторические любовные романы
Остросюжетные любовные романы  
 
Современные любовные романы
Фантастические любовные романы  
 
Эротика
Короткие любовные романы  
Аудиокниги о любви
ФОРУМ о любви NEW!
Авторы
А | Б | В | Г | Д | Е | Ж | З | И | К | Л | М | Н | О | П | Р | С | Т | У | Ф | X | Ц | Ч | Ш | Щ | Э | Ю | Я
Список всех авторов на сайте

Кэтрин Довиль. Глазами любви     Исторические любовные романы
Кэтрин Довиль. Глазами любви


Название: Глазами любви

Автор: Кэтрин Довиль

Аннотация: Покоренный красотой золотоволосой красавицы, рыцарь Айво похищает ее из монастыря, чтобы выдать замуж за виллана и сделать своей любовницей. Но на пороге церкви жених падает замертво. Так начинаются загадочные приключения юной Идэйн, обладающей необычным даром – даром предвидения. Короли Англии и Шотландии, могущественный орден тамплиеров стремятся заполучить ее. Но от всех врагов девушку защищает влюбленный в нее рыцарь Магнус. Но чтобы завоевать простое и великое счастье – любить друг друга, им придется пройти нелегкий путь и преодолеть немало преград.

Скачать бесплатно

Вы не можете скачивать файлы с нашего сервера



Читать книгу "Глазами любви" онлайн:


Кэтрин Довиль

Глазами любви



1

– Зачем здесь женщина?! Она мне не нужна!
Магнусу не нужно было заглядывать в свою счетную деревянную доску, чтобы убедиться, что в число податей, которыми облагались жители де­ревеньки Торшэм Ли, молодые женщины не вхо­дили.
– Какого черта она здесь? – заявил он, гля­дя на песчаную отмель, где среди сундуков и ящи­ков сидела девушка.
Управляющий Торшэм Ли, представлявший здесь своего лорда Айво де Бриза и потому вы­нужденный оправдываться, облизнул губы.
– Видите ли, молодой сэр…
У Магнуса не было ни времени, ни терпения выслушивать пространный рассказ.
– Давай, малый, выкладывай, зачем ты при­тащил ее сюда? – рявкнул он. – Ты ведь дол­жен знать, что подати никогда не платят женщи­нами!
Как только эти слова слетели с уст Магнуса, ему тут же пришло на ум, что, возможно, в старые добрые времена именно так и было. Саксы не брезговали работорговлей, а иногда даже и норманны торговали мальчиками в угоду своим лор­дам.
Но, сказал себе Магнус, считая мешки с про­сом, которые грузили на корабль моряки, Анг­лия – просвещенное королевство, коим правит теперь король Генрих Второй, а благочестивая и справедливая святая католическая церковь весьма сурова к делам такого рода. Даже здесь, далеко на севере, на границе с варварской Шотландией.
– Где де Бриз?
Предполагалось, что местный сеньор должен присутствовать при сборе податей.
– Почему он сам не явился со свитком, где перечислены все подати? – Прежде чем управ­ляющий собрался ответить, Магнус прорычал: – Страсти Господни! Только не говори мне, что эта девица – отвергнутая наложница рыцаря, от ко­торой он хочет избавиться!
Управляющий, казалось, был в ужасе.
– О нет, молодой сэр! Призываю в свидете­ли Господа нашего и Пресвятую Деву Марию, что эта девушка – не шлюха!
За их спинами крепостные-вилланы, выстро­ившись в цепочку, передавали друг другу мешки с ячменем и овсом так, чтобы до них не могли до­браться воды прилива… Тяжело груженный ко­рабль графа Честера вытащили на отмель, где он стоял, слегка накренившись на бок, а киль глубоко зарылся в песок.
Управляющий своей ручищей указал на де­вушку.
– Видите ли, трудно рассказать всю историю, не вдаваясь в подробности, но она… – Он снова махнул рукой в сторону девушки. – Ну, та, что вы видите здесь, можно сказать, прекрасная невеста в брачном наряде.
Магнус поднял голову и уставился на управ­ляющего. В эту минуту порыв ветра обрушился на бухту и сорвал с головы девушки капюшон, от­крыв ее лицо.
Девушка сидела, окруженная своими пожит­ками, среди которых Магнус приметил кожаный, окованный железом сундук. Похоже, собирали ее в большой спешке, а потом привезли сюда, выгру­зили и бросили. Но она не была наложницей. По крайней мере, по словам управляющего.
И Магнус не мог не признать, что девушка была поразительно красива. Ее длинные, свобод­но струившиеся по плечам волосы были цвета чер­вонного золота, а не белесыми, как частенько можно было видеть у людей смешанных кровей – потомков норманнов и обитателей здешних при­брежных земель. Издали ее необычные глаза ка­зались изумрудно-зелеными, а их радужная обо­лочка была окружена черным ободком. Поверх головного шарфа из легкого, почти прозрачного красного шелка была надета сетка из золотых и серебряных нитей довольно тонкой работы. Нале­тевший ветер играл теперь ее шарфом и золотис­тыми волосами, и они трепетали, словно красно-золотой флаг.
Магнус нахмурился. Чудно, но ему вдруг при­помнилось, как в последний раз он видел в нор­мандских соборах статуи святых Анны и Бертиль, да и самой Пресвятой Девы. Их священные изо­бражения были покрыты тончайшим листовым зо­лотом, а вместо глаз вставлены драгоценные камни. И на вызолоченные статуи были надеты шелковые одежды. Это было новым обычаем, за­имствованным с Востока, где статуи богато и очень изящно украшались. И почему-то эта де­вушка напомнила ему такую статую.
Ладно, оборвал себя Магнус, она не моя забо­та. Он полагал, что держать наложниц пока еще довольно обычное дело, но никогда не слышал, чтобы ими торговали. И почти наверняка никогда не отдавали их вместе с овцами, коровами, лесом и зерном в счет ежегодной подати.
– Никаких женщин, – повторил он и вер­нулся к своей счетной доске.
В холодном ноябрьском небе солнце опуска­лось к горизонту. Плавание к месту, где дожидал­ся второй корабль графа, лучше совершить до на­ступления темноты. Магнус не доверял этому гнусному сброду, который граф нанял в матросы.
– Тридцать овец, четыре дюжины гусей, че­тыре быка, – закончил подсчеты Магнус, внеся мелом поправку.
Насколько можно было судить, вся подать, причитавшаяся графу от жителей Торшэм Ли, бы­ла собрана. Включая и партию особо длинных, размером с человеческий рост луков, которыми славились эти края.
Управляющий, защищаясь от ветра, плотнее запахнулся в плащ. Он казался очень взволнован­ным.
– Сэр Магнус, вы должны взять девушку с собой, – настаивал он. – Умоляю вас, нам нель­зя вернуться с ней в деревню. Милорд де Бриз приказал, чтобы мы оставили ее здесь, что бы вы ни говорили!
Магнус опустил свою счетную доску, чтобы взглянуть на управляющего. Тот, конечно, не знал, в каком скверном расположении духа был Магнус фитц Джулиан, и все из-за этой чертовой подати! Собирать ежегодную подать с полудиких племен и в то же время держать в узде банду отъявленных головорезов, нанятых матросами, было не слиш­ком приятным занятием. Ведь этот сброд готов был захватить и присвоить все, что удалось со­брать, представься только случай. А тут еще при­ходится торговаться с управляющим, пытающимся навязать ему отвергнутую любовницу мелкого дворянчика!
Магнус открыл было рот, чтобы дать управ­ляющему нагоняй за то, что тот тратил его драго­ценное время на такую ерунду, но ничего не ска­зал.
Господь свидетель, как бы ему хотелось об­легчить душу, дать волю своему гневу, но винить во всем ему было некого, кроме себя!
Он оказался на этом варварском побережье, расположенном к северу от владений графа Честе­ра, потому что свалял дурака и проигрался в кос­ти, связавшись с пьяными анжуйцами, наемника­ми графа, всего две ночи тому назад. Он не только проигрался в пух и прах, но и должен был теперь в счет долга вместо этих анжуйцев собирать по­дать, будь она трижды неладна!
Только теперь Магнус в полной мере осознал, во что ему встала эта игра. Потому что для благо­родного рыцаря сбор пресловутой подати был таким занятием, которого следовало избегать, как геенны огненной. Он должен был отправиться на север на двух кораблях, собирать подать с поддан­ных графа, этих полунорвежцев-полушотландцев, и анжуйцы наверняка неспроста с превеликим удовольствием взвалили на него это неблагодарное дело. Вероятно, сейчас они животики себе на­дорвали от смеха.
Но и это было не самым худшим. Магнус по­хвалялся в подпитии, что сумел бы собрать по­дать, состоявшую из коров, овец, зерна, оружия и птицы, и вернуться ко двору графа Честера гораз­до скорее, чем это делал кто-либо до него. И по­казать тем самым, что английский рыцарь и люби­мый вассал их великого короля Генриха Второго мог перещеголять любого тупого анжуйского на­емника.
Магнуса передернуло при этом воспоминании. Уж кому-кому, а не ему говорить о тупицах! Сколь­ко раз с тех пор он пожалел, что какой-то бес все­лился в него и заставил открыть рот. Одна только мысль об этом вызвала в нем тошнотворный отго­лосок трехдневного похмелья.
– Милорд… – снова заговорил управляю­щий.
Магнус его не слушал, угрюмо размышляя о самом себе. Трудно было не признать, что не всегда он был элегантным светским человеком, наигрывающим на лютне или декламирующим стихи, душою общества, сердцеедом и предметом вечных воздыханий придворных дам. Не всегда он был отважным непобедимым рыцарем, прославив­шимся на турнирах в Честере, участником кото­рых бывал неизменно. Случалось и так, что он вел себя бездумно, иногда попросту как отъявленный болван, а порою разум словно вовсе оставлял его. И семья частенько попрекала его этим.
– …а потом милорд де Бриз, – говорил уп­равляющий, – решил повенчать девицу с Джоремом, гуртовщиком, чтобы можно было воспользо­ваться своим правом сеньора.
Осторожно, чтобы не усугубить тягостного похмелья, Магнус открыл глаза.
– Чем?
Управляющий кивнул.
– О да, молодой сэр, де Бриз родом из Кутанса, а в той части Нормандии этим правом пользуются издавна и широко. Как только милорд увидел пригожую девицу, взращенную монахиня­ми в монастыре Сен-Сюльпис, он уже ни о чем и говорить больше не мог, кроме как о ее красоте и о том, что она сирота и что ничего не известно о ее матери и отце с того самого дня, как святые се­стры нашли ее в корзине у входа в монастырь, в том самом месте, где принято оставлять нежелан­ных младенцев. И ничто не могло поколебать во­лю милорда де Бриза, а он всенепременно хотел овладеть ею. Такова правда.
Управляющий повернулся, чтобы взглянуть на своих людей, собравшихся на берегу.
– А так как милорд уже повенчан с леди Хоргитой, он задумал выдать девицу замуж за виллана Джорема, гуртовщика, чтобы воспользо­ваться своим правом первой ночи. А потом ми­лорд де Бриз собирался держать ее поблизости, чтобы можно было призвать ее, когда ему захо­чется, потому что Джорем нипочем не отказал бы своему господину. Да и как он посмел бы отка­зать?!
Магнус воззрился на управляющего. Он знал, что его собственный отец, красивый мужчина в расцвете лет, никогда и не помыслил бы восполь­зоваться правом сеньора, правом лорда увести в первую брачную ночь жену виллана и уложить ее в свою постель. Да и графиня, его мать, никогда бы этого не допустила. Но Магнусу было извест­но, что такой обычай существует. Недаром граф Найэл смущался и начинал глядеть куда-то в сто­рону, когда кто-нибудь из его вассалов по праву сеньора брал себе крестьянскую девицу.
– Они уже подошли к церкви, чтобы обвен­чаться, – продолжал управляющий, – когда Джорем, гуртовщик, крупный мужчина, и дня в жизни не хворавший, вдруг покраснел, как июль­ское яблочко, и из его ушей и рта стала вдруг фонтаном хлестать кровь. Страшно было на него смотреть. Вдруг он зашатался и упал на землю, и многие, кто там был, в страхе разбежались. Толь­ко что его видели в расцвете молодости и здоровья, а в следующий миг он лежал на земле, ловя ртом воздух, готовый испустить дух!
Магнус резко повернулся, чтобы взглянуть на девушку.
– Страсти Господни! Малый, думают, она его отравила?
– О, ради всего святого, сэр, попридержите язык. – Управляющий торопливо перекрестил­ся. – Думайте, прежде чем говорить, а иначе нас всех притянут к ответу как свидетелей по делу, к которому мы не имеем никакого отношения!
Управляющий понизил голос и продолжал:
– Нет, то был не яд. Да и как такое возмож­но? Я отлично знаю, что никогда прежде эта де­вушка и в глаза не видела Джорема до того, как его привели к ней. Самое большее – она слегка задела его рукавом, когда они шли в церковь.
Магнус мог себе представить, как испугались крестьяне, увидев внезапную смерть жениха. И те­перь Айво де Бриз больше не желал эту девицу.
И Магнус не мог бы сказать, что осуждает его.
Управляющий не произнес слова «колдовст­во». Кроме того, из его речи явствовало, что де­вушка только что вышла из монастыря. Но какова бы ни была причина смерти ее жениха на самом пороге церкви, это по крайней мере разом уничто­жило вожделение де Бриза.
Магнус рассматривал фигурку, укутанную плащом и все еще сидевшую в окружении узлов и сундуков. Он был рад тому, что девушка не стала умолять его забрать ее с собой. Если как следует поразмыслить, у него не было причины делать это, даже если бы ему и хотелось. Но он не мог не чувствовать к ней сострадания. Можно предста­вить, какая судьба ее ждет, если управляющий и его люди бросят ее на берегу. Они находились вблизи Шотландии, и в этих краях рыскали банды головорезов, когда людей де Бриза не было по­близости.
«Не моя она забота», – повторил про себя Магнус.
Он передал управляющему несколько корот­ких прощальных наказов де Бризу, столь нера­зумно пренебрегшему своими обязанностями и ук­лонившемуся от встречи со сборщиком податей для своего сюзерена. Магнус надеялся в недале­ком будущем сообщить обо всем графу. Потом, распрощавшись с управляющим, направился к бе­регу.
Киль судна глубоко засел в глинистых слан­цах. Услышав окрик Магнуса, почти все его моря­ки и еще четверо вооруженных людей попрыгали за борт, чтобы столкнуть судно в море. Магнус и сам вошел в воду прибоя и что было силы уперся спиной в корпус корабля. Вода была ледяной. Блеяние животных вплеталось в вой ветра. Коро­вы и овцы топтались на палубе, и корабль кренил­ся то в одну, то в другую сторону, несмотря на все усилия моряков и кормщика, пытавшихся сдви­нуть корабль и направить его в море.
С минуту казалось, что судно потонет, но по­том оно поддалось и вырвалось из песчаного пле­на с такой стремительностью, что Магнуса чуть не сбило с ног.
Сыплющие проклятиями моряки тоже едва удержались на ногах и рванулись вслед за кораб­лем. Внезапно Магнус оказался по шею в воде среди бурунов. Его латы и меч были тяжелы и тя­нули его все глубже. Обеими руками он вцепился в деревянную обшивку корабля, потом ему уда­лось перекинуть через борт ногу и подтянуться, ухватившись за канат. Магнус упал и ударился о скамьи для гребцов, а при повороте судна расшиб ноги в лодыжках. Двое моряков взобрались на мачту и уже ставили парус. Тревожное блеяние и мычание животных были оглушительными.
Магнус примостился на корме на мешках с зерном и сидел, потирая ушибленные ноги. На бе­регу еще можно было различить поникшую фигур­ку девушки в синем плаще. Магнус вспоминал ее глаза – изумрудно-зеленые, излучавшие сияние. Он тряхнул головой, и в конце концов это навяз­чивое видение исчезло.

Управляющий Айво де Бриза вскарабкался на одного из вьючных мулов, на которых была до­ставлена графская подать, и направился в деревню через дюны, поросшие травой, стелющейся по земле под порывами сильного ветра. За ним сле­довали односельчане, помогавшие ему доставить скот и мешки с зерном. Добравшись до гребня дюны, управляющий придержал мула и оглянулся.
Перед ним, насколько видит глаз, простирал­ся извилистый берег моря, над которым нависло холодное лиловое небо. Управляющему показа­лось, что девушка следит за судном графа Честеpa, плывущим к проливу. Она сидела натянутая как струна, капюшон плаща закрывал ее лицо.
Управляющий почувствовал укол жалости: де­вушка была очень красива. Если бы он посмел, то оставил бы ее для себя. Но то, что случилось на пороге церкви в Торшэм Ли, поставило все на свои места.
Управляющий все смотрел и смотрел на нее, пока его люди с трудом взбирались на дюну, а потом, добравшись до гребня, остановили своих вьючных животных. Им был виден рыжеволосый молодой рыцарь, сборщик податей и доверенное лицо графа Честера. Он стоял на корме судна и смотрел на берег. Они знали, что зовут его Маг­нус фитц Джулиан, что он наследник графа де Морлэ и важная персона при дворе графа Честе­ра. И вот теперь, несмотря на то, что корабль удалялся все дальше и дальше от берега, глаза его продолжали следить за девушкой.
– Он вернется за ней, – сказал один из лю­дей управляющего.
– Спорю на полпенни, что не вернется, – фыркнул в ответ кто-то.
Управляющий же не сказал ничего. Но он считал, что юный рыцарь не повернет назад. Ес­ли, конечно, отдает себе отчет, что для него хоро­шо, а что плохо.

Со своего места на песчаном берегу Идэйн то­же видела, что глаза молодого рыцаря все еще прикованы к ней.
Большую часть ее лица скрывал капюшон, но из-под него она следила за моряками, грузившими мешки и скот на корабль, потом за тем, как они пытались столкнуть его с мелководья, и до пос­ледней минуты ждала, что молодой рыцарь подой­дет к ней и возьмет с собой на судно. Но этого не произошло.
И теперь Идэйн со всевозрастающим изумле­нием неверяще смотрела, как они собираются бро­сить ее здесь!
Конечно, все это ее неопытность, потому что ей была знакома только размеренная и спокойная жизнь монастыря, где она ничего не узнала о том, как ведут себя люди за его стенами. Ей и в голову не приходило, что нужно было бы самой подойти к энергичному молодому рыцарю и заговорить с ним, убедить его взять ее на корабль.
Но потом девушка подумала, что невозможно даже помыслить о подобном. Она могла бы срав­нить себя с человеком, с которого заживо содрали кожу, потому что ей, не привыкшей к жизни вне стен монастыря, было трудно в миру, и ей каза­лось, что каждый ее нерв отзывается на соприкос­новение с этим сложным и тяжким миром. И не­похоже было, что он станет лучше.
Яркий свет и бьющий в лицо ветер слепили ее, и Идэйн закрыла глаза. Сквозь рев моря слы­шались крики моряков, ставивших кожаный парус.
Она не могла допустить, чтобы это случилось. Как только парус поставят, будет трудно повер­нуть судно обратно к берегу среди волн, увенчан­ных белыми шапками пены. Идэйн облизнула гу­бы, продолжая думать о молодом рыцаре.
Было не очень-то разумно взывать к нему, но у нее не было другого выбора: она и так ждала слишком долго. Идэйн опасалась, что потом ей будут задавать вопросы, а возможно, на нее по­сыплются и обвинения.
И все же следовало что-то предпринять.
Идэйн знала, что зов похож на шепот прямо в ухо того, к кому он обращен, и что противиться этому шепоту невозможно.
И девушка со вздохом воззвала к дарованной ей силе.

Моряки ритмично нажимали на весла. Ветер уже был подхвачен наполовину поднятым пару­сом, и вдруг неожиданно молодой сборщик пода­тей резко поднял руку. Его крик заглушил рев бури, и все же изумленные моряки повернули об­ратно, увидев, что кормщик изменил курс. Кожа­ный парус, теперь уже не надуваемый ветром, хлопал у них за спиной.
На гребне песчаной дюны один из людей уп­равляющего закричал:
– Он сделал это! Он возвращается!
И девушка, до этой минуты сидевшая непо­движно, вдруг поднялась, будто только и ждала этого, и они увидели, как ее плащ затрепетал на ветру.
Управляющий де Бриза резко дернул поводья мула, заставив животное повернуть, и крикнул своим спутникам, чтобы они поспешили за ним. Ветер был пронизывающим, но затылок и шея его заледенели не от этого, а от тягостного предчувст­вия.
Итак, этот молодой рыцарь все-таки вернулся за ней! Он бы не поверил, если бы не видел этого собственными глазами. Пресвятая Матерь Божья! Казалось, эта девушка сумела через бурное море донести до рыцаря свое желание и повелела ему повернуть назад!
Управляющий поддал мулу пятками под реб­ра, и испуганное животное рванулось вперед. Уп­равляющий не мог больше здесь оставаться. Нуж­но как можно скорее убраться подальше от берега!
И от этого молодого глупца, которого она околдовала и который теперь возвращался за ней.

2

Высокий рыцарь пробирал­ся между гребцами, шатаясь из стороны в сторону в такт движению судна. Он тщетно пытался изло­вить двух свиней, вырвавшихся из загородки для скота. Судно между тем то высоко взлетало на волнах Ирландского моря, становясь почти верти­кально и едва не касаясь кормой воды, то ныряло носом отвесно вниз, к подножию очередной волны. Эта качка, казалось, не мешала морякам грес­ти. Они сильно и ритмично налегали на весла, не смущаясь тем, что порой им не удавалось достать ими до поверхности воды. Но высокому рыжево­лосому рыцарю время от времени приходилось хвататься за мачту, чтобы его не смыло за борт.
Идэйн со своего места на корме из-под низко надвинутого капюшона наблюдала за ним. Этот рослый молодой рыцарь увез ее от похитителя де Бриза, желавшего выдать ее замуж за виллана только для того, чтобы затащить в свою грязную постель. Но она все еще не понимала, почему этот длинноногий и широкоплечий молодой воин, зав­сегдатай турниров, был, по всей видимости, из­бран послужить орудием ее спасения. Он выглядел слишком молодым и не казался особенно опытным в деле, которым занимался. Но, несмот­ря ни на что, Предвидение, которое таилось где-то в самой глубине ее существа, настоятельно за­веряло ее, что все обернется к лучшему.
Идэйн смотрела, как рыцарь нырнул под ска­мью, пытаясь схватить поросенка. Ее спаситель, вне всякого сомнения, не привык плавать на гру­зовых судах, так же как и к такому низкому заня­тию, как охота на беглых домашних животных. Идэйн разглядывала его красивое, надменное, с тонкими чертами лицо. Сейчас, когда брови его сошлись в одну линию, он казался раздраженным и хмурым. Ветер донес до нее его брань, когда свинье удалось проскользнуть между ногами греб­цов, забавлявшихся затруднениями своего капита­на. Некоторые из них открыто улыбались во весь рот.
Но Идэйн не смеялась.
Тогда, на берегу, она ждала, что молодой лорд скажет ей хоть слово. Но он просто подошел к ней, схватил на руки и понес через бурные при­брежные воды, так ничего и не сказав. Потом перегнулся через борт, посадил ее на корме на мешки с зерном и, подтянувшись, взобрался на корабль сам. А затем и он и вся команда занялись неотложными делами, стараясь направить корабль по нужному курсу, и ни один из них даже не взглянул на нее.
Но ей было о чем беспокоиться, думала Идэйн. Большинство людей, заслышав ее зов, обычно ис­пытывали чувство какого-то неудобства, нелов­кости, но иногда, пытаясь дать хоть какое-то объ­яснение, говорили, будто в голову им неожиданно пришла мысль отправиться в определенное место и совершить определенное деяние, смысл и цель которых они, как это ни смешно, забыли.
Возможно, этот высокий рыцарь даже и не подумал об этом. Конечно, такой мускулистый и сильный мужчина, как он, должен был сначала действовать, а уж потом рассуждать. Вероятно, так он и делал. Возможно, он даже и не задался вопросом, почему повернул корабль к берегу и за­брал ее.
Идэйн смахнула с лица соленые брызги. Ир­ландское море зимой было не самым гостеприим­ным местом: серая вода покрыта шапками пены, которые моряки прозвали «белыми лошадьми». Только Господь Бог и святые угодники знали, ку­да плыл корабль, закусив губу, подумала Идэйн.
Она сложила под плащом руки и содрогнулась при мысли, что чуть было не упустила счастливый случай, потому что ждала слишком долго, прежде чем призвать рыжеволосого рыцаря.
Она не очень часто призывала людей и, как правило, делала это не ради себя, а чтобы помочь им. Например, когда старая монастырская садов­ница сестра Жанна-Огюста столь увлеклась свои­ми овощами, что забыла о молитвенном собрании и чуть было не опоздала. Тогда Идэйн позвала ее, и сестра Жанна-Огюста почти тут же бросила свой огород и прибежала в часовню, где уже со­брались все монахини монастыря Сен-Сюльпис. Сестра Жанна-Огюста подняла кверху свои жир­ные ручки и прерывистым голосом закричала, что совершенно не понимает, почему очутилась здесь, – она попросту забыла, зачем пришла! Будто мысль о молитвенном собрании ни с того ни с сего пришла ей в голову только сейчас.
А потом сестра Жанна-Огюста огляделась по сторонам своими близорукими глазками и поняла, что находится как раз там, где ей и надлежало быть в этот час. И что она, несмотря на свою за­бывчивость, каким-то образом ухитрилась прибе­жать сюда вовремя, хоть и в последнюю минуту. Да, сестра Жанна-Огюста сказала, что ей показа­лось, будто на ухо ей кто-то стал нашептывать, чтобы она не забывала своих обязанностей, дабы не навлечь на себя недовольство аббатисы Кло­тильды, чтобы той не пришлось потом наложить на нее епитимью!
Благословенны мы, говорила сестра Жанна-Огюста, ангелы присматривают за глупцами. А иначе ей никогда не удалось бы попасть туда, куда следовало. Кроме, конечно, мест, которые она особенно любила, таких, например, как монас­тырская кухня и огород.
По правде говоря, Идэйн решила, что то, что она призвала сестру Жанну-Огюсту, было более чем благословенным делом, поскольку, когда сестра Жанна-Огюста по забывчивости пропускала службу и ее наказывали за это, все монахини переживали за нее. Аббатиса Клотильда накладывала такую епитимью, которую сестра Жанна-Огюста особенно ненавидела: она должна была четыре часа молиться на своих жирных коленях ночью, в полной темноте, совсем одна, когда все еще спали, кроме привратника, и в каждом скрипе и каждой тени таилось что-то пугающее – сонмы демонов, а может, кое-что похуже. Даже здесь, в часовне. Потому-то Идэйн и сказала себе: а поче­му бы не послать краткую весточку сестре Жанне-Огюсте, в поте лица трудившейся в своем ого­роде и пребывавшей в блаженном неведении, как бежит время?
Идэйн снова вздрогнула, хотя сегодня днем на берегу все было совсем иначе – тогда она ис­пугалась по-настоящему. Такого она не испыты­вала никогда в жизни. Тогда при мысли о том, что останется здесь одна, всеми покинутая, ее охватил панический ужас.
Из глубокой задумчивости Идэйн вырвала высокая волна, обрушившаяся на корабль. Один из моряков вскарабкался на мачту, чтобы по-дру­гому поставить парус. Идэйн съежилась на своих мешках с зерном. Выплюнув соленую морскую во­ду, она сглотнула, проверяя, не стошнит ли ее, и решила, что морская болезнь ей не грозит.
Тем не менее вряд ли за стенами монастыря Сен-Сюльпис ее ждет спокойная жизнь. Вот и сейчас: звуки «внешнего» мира и все в нем обру­шивались на нее, как удары – хриплые крики моряков, волны, бьющие о борта корабля, холод и сырость. А тело ее было еще непривычным ко всему этому – оно было юным, нежным и недостаточно крепким для этого жестокого и грубого мира, в котором она сейчас оказалась.
– Черт бы тебя побрал, Ротгар! – крикнул чей-то голос. – Хватай его!
Молодой рыцарь протиснулся между рядами скамей для гребцов, стараясь острием меча под­толкнуть свинью к одному из солдат, занявшему позицию перед мачтой и ожидавшему удобного случая схватить поросенка.
Идэйн разглядывала выбившиеся из-под шле­ма рыцаря его длинные, густые, кудрявые темно-рыжие волосы и крупный юношеский рот, сжатый сейчас решительно и гневно. У него были прекрас­ные, тонкой работы доспехи и оружие: стальной шлем украшали накладные золотые обручи, а одна только кольчуга стоила, пожалуй, всей годовой подати, собранной для графа, да и всех его моря­ков в придачу. Не говоря уж о великолепном мече, висевшем на отделанном золотом поясе. Все это говорило о том, что этот юноша – сын знатного дворянина.
Гребцы перестали работать веслами, наблю­дая, как красивый молодой рыцарь, опустившись на одно колено, шарил у них под ногами, пытаясь поймать визжащего поросенка.
Идэйн поразила мысль о том, как неожиданно и непредсказуемо изменилась ее жизнь, – будто разорвалась пополам. Она и помыслить не могла, что такое возможно. Сначала лорд де Бриз увез ее из монастыря, потом неожиданная смерть же­ниха спасла ее от ужасной участи, но и это было не все. Теперь она оказалась в открытом море, среди чужаков, и даже не знала, куда ее везут.
Монахини научили ее не поддаваться отчая­нию. Она должна была следовать своим путем, невзирая ни на что и свято блюдя свою веру.
Да и сама она не была беззащитна. Идэйн ни­кому не могла рассказать о своем особом средстве защиты, но, даже когда Айво де Бриз явился за ней в монастырь и, несмотря на протесты сестер, увез, Предвидение не покинуло и поддерживало ее. Идэйн знала, что в ее жизни грядет ужасная перемена и что ее спокойному, безмятежному су­ществованию в монастыре Сен-Сюльпис под неж­ным покровительством монахинь пришел конец, и что очень скоро все пойдет по-иному, нравится ей это или нет. Даже аббатиса была в отчаянии и плакала, но Предчувствие сказало Идэйн: «Будь спокойна и, главное, не отчаивайся».
Теперь Идэйн знала, что всегда будет тоско­вать по той жизни, единственной, какую она до сих пор знала, по размеренному течению дней, за­полненных трудами во имя Господне и освящен­ных непрестанными молитвами. Эта жизнь поте­ряна для нее навсегда.
И вот, сидя на корме и чувствуя на лице хо­лодные соленые брызги, она вдруг отчетливо ощу­тила тишину монастыря Сен-Сюльпис, аромат свечей, горевших в часовне, увидела открытые окна, обоняние донесло до нее соблазнительные запахи ужина, который сестра Жанна-Огюста го­товила на монастырской кухне. Это даровало Идэйн мимолетное утешение, и теплая волна ох­ватила ее, хотя она знала, что та часть ее жизни закончилась.
Идэйн очнулась и осознала, что не сводит глаз с молодого рыцаря, пытавшегося связать ноги извивающемуся поросенку, которого держал солдат. И вдруг с тревогой заметила, что свет как-то странно померк, а воздух словно сгустился и при­обрел какой-то зеленоватый оттенок.
Она смотрела на двух мужчин, занятых поро­сенком, но внезапно это зрелище показалось ей нереальным. Она мигнула, и перед ней предстала удивительная картина – тело рыжеволосого ры­царя. Будто с него спала кольчуга и то, что было под ней, словно все его одежды вдруг стали неви­димыми!
Идэйн пыталась отогнать это странное виде­ние и потому часто-часто заморгала. Боже милос­тивый, она глазам своим не верила, но видение не исчезало, и она не могла оторвать от него глаз. В странном свете, струившемся с низко нависшего над морем неба, рыцарь предстал перед ее изум­ленным взором нагим, как новорожденный младе­нец. И единственное, что мелькнуло в этот мо­мент в ее затуманенном мозгу – это то, что, несмотря на Предвидение, которое было с ней в течение многих лет, такого никогда прежде не случалось!
И, самое главное, она никогда в жизни не ви­дела обнаженного мужчины. И была уверена, что до неприличия пялится на него. Потому что такое немыслимо было увидеть в монастыре, где муж­чин вообще не было, если не считать престарелых и немощных, которых нанимали в привратники или помогать на конюшне.
Теперь Идэйн могла воочию убедиться, что без одежды он выглядел даже еще более мужест­венным. У него были сильные руки и ноги, а пле­чи свидетельствовали о том, что он был прирож­денным воином. Шелковистая кожа живота была чистой – без изъянов и шрамов, как и его со­блазнительное мужское естество, показавшееся ей огромным.
Внезапно Идэйн каким-то образом поняла, что у него было мало женщин. Он был слишком высокороден и горд, а возможно, слишком раз­борчив, чтобы якшаться с обычными шлюхами. Но и девственниц сторонился. Как поняла Идэйн, у него была только одна, да и то много лет назад. И это же странное видение открыло Идэйн, что сейчас ему двадцать шесть лет.
Свинья резко вырвалась и снова ухитрилась удрать. Рыжеволосый рыцарь с ревом ринулся за ней, и в этот момент гигантская волна обрушилась на корабль.
Идэйн судорожно втянула воздух, когда серо-зеленая стена воды поставила судно почти верти­кально, позволив затем снова принять прежнее положение. Теперь все на корабле, что не было привязано, пришло в движение. В воздухе замелькали мотки веревок, канаты, ведра, а девушка ух­ватилась обеими руками за перегородку и вцепи­лась в нее изо всей силы.
Рыжеволосый рыцарь держался за одну из скамей для гребцов, чтобы его не смыло за борт. Свинья стрелой метнулась между ногами моряков и уткнулась в мешки с зерном.
Идэйн приподняла юбки. Свинья проскольз­нула под ними и забилась в щель между мешками. В это время на судно обрушилась другая волна.
С минуту девушка не могла вздохнуть. Когда вода схлынула, на дне корабля воды оказалось столько, что ноги Идэйн утопали в ней по щико­лотку. Огромного роста кормщик прокричал что-то, и в следующую секунду судно сделало пово­рот.
Идэйн почувствовала, как чья-то рука схвати­ла ее за запястье. Моряк с желтыми косами, про­питанными дегтем, сунул ей в руки кожаное ведро и показал, как вычерпывать воду.
Идэйн кивнула, давая понять, что поняла, по­том оглядела корабль, примериваясь, как бы лов­чее выплеснуть воду, что потом и сделала. Море между Ирландией и Британией устремляло свои воды в узкие шхеры Шотландии, как в шлюзы. Можно было разглядеть, как под водной поверх­ностью змеились течения.
Корабль лег на новый курс. Они старались теперь держаться поближе к берегу, усеянному скалами. Идэйн на мгновение перестала вычерпы­вать воду и застыла, опустив руку в ледяное море. Она ощутила силу стремительного течения, но Предвидение говорило ей, что опасаться нечего, потому что деревянные борта корабля достаточно прочны. Грузовое судно не могло так просто зато­нуть даже в такую штормовую погоду. Кроме то­го, теперь они находились в более спокойных во­дах.
Но было еще что-то, беспокоившее Идэйн.
На корме кормщик всей тяжестью своего ог­ромного тела нажимал на рулевое весло. Требова­лась вся сила этого гиганта, чтобы удержать судно и не дать ему сбиться с курса. Кормщик был ве­ликаном и, судя по льняным волосам и бороде, норвежцем.
Теперь свет казался Идэйн ярко-зеленым и каким-то неестественным и жутким.
Идэйн посмотрела вниз, и вдруг палуба, где стоял кормщик, стала прозрачной, словно стекло, и в воде под корпусом судна оказалось полно пес­чаных банок.
Идэйн облизала губы. Это было точно так же, как ей только что привиделось обнаженное тело рыжеволосого рыцаря. Но теперь она видела сквозь деревянную обшивку корабля, словно она стала прозрачной. От страшного предчувствия по коже Идэйн побежали мурашки.
Теперь она не видела деревянную палубу под ногами кормщика-норвежца, а узрела под килем корабля нечто серо-зеленое, которое явно было подводным рифом. В серой воде мелькнула стайка серебристой сельди, а потом перед взором Идэйн возникло песчаное, поросшее морской травой дно недалеко от берега.
Корабль скользил вперед, подхваченный тече­нием; команда сейчас не гребла, а отдыхала, сидя на веслах. Сквозь облака пробился косой луч со­лнца и осветил море. На высоких утесах гнезди­лись птицы – от их пронзительных криков дро­жал воздух.
Молодой рыцарь сидел на краю скамьи для гребцов и мрачно созерцал мешки, среди которых исчезла свинья. Он медленно поднял на Идэйн свои золотистые глаза. И она ощутила этот вне­запный взгляд, как удар. Может быть, сейчас он впервые задумался, почему вернулся за ней? И не нашел ответа?
Идэйн видела, как лицо его омрачилось еще больше. Видела его изумление. Да, так что же за­ставило его вернуться?
Она видела, как он открыл было рот, чтобы заговорить, но в этот момент темные облака раз­двинулись, и луч солнца осветил воду между скал. Пальцы и затылок Идэйн похолодели от ужаса, потому что она увидела сквозь доски палубы как через стекло, то, что было скрытым в глубине моря.
И тут она поняла причину своего ужаса.
Идэйн вскочила. Рыцарь смотрел на нее – ее внезапное движение было для него полной не­ожиданностью. Он был слишком изумлен, чтобы остановить ее, и только повернул голову, в то вре­мя как она метнулась туда, где стоял кормщик.
Светловолосый гигант-норвежец нажимал на рулевое весло. Он не ожидал, что Идэйн появится так внезапно и всей своей тяжестью навалится на рулевое весло, выбив его у него из рук.
Огромное рулевое весло болталось теперь из стороны в сторону и чуть было не отшвырнуло Идэйн за борт. Она вцепилась в него обеими ру­ками, чувствуя, что ноги ее оторвались от палубы. И не удержалась от крика.
Моряки вокруг тоже закричали. Огромный кормщик перегнулся через борт и схватил весло, прежде чем оно выскочило из уключины. Он по­тянул его к себе, а вместе с ним и Идэйн как раз в тот момент, когда прибежал рыжеволосый ры­царь.
Судно в этот момент налетело на песчаную отмель, и все трое от сильного толчка упали на ко­лени. Моряки попадали со своих скамей. Живот­ные пронзительно завизжали, когда корабль дер­нулся и засел килем в песке. Графское судно прочно сидело на мели. Наступило краткое мгно­вение тишины, нарушаемой только хлопаньем ко­жаного паруса. Судно, засевшее на песчаной косе, покачивалось под ветром, но с места не двигалось.
Кормщик потянулся к Идэйн и, выкрикивая норвежские проклятия, схватил ее. Он хотел под­нять ее и бросить за борт, но рыжеволосый ры­царь в тот же миг вырвал девушку из его рук и поставил ее на ноги.
– Клянусь Тором , ты видел, что она сдела­ла? – Кормщик снова бросился к Идэйн. – Эта девка посадила нас на мель! Она сумасшедшая, у нее мозги набекрень! Она сделала это нарочно!
Рыцарь крепко держал Идэйн.
Норвежец опять рванулся к девушке.
– Выбрось ее за борт! – скрежеща зубами, прорычал он.

3

Огромная, больше похожая на гору скала, на которой возвышался Эдинбург­ский замок, была вся изрезана дорогами и походи­ла на головку шотландского сыра, искромсанную ножом.
С незапамятных времен, когда водились еще великаны и чудовища, и вплоть до совсем недав­него времени саксов, здесь был каменный форт, служивший во время войны также убежищем для жителей города, располагавшегося внизу. И пото­му в двадцатый год правления короля Генриха Второго эта гранитная гора была изрезана дорога­ми и тропами, а вдоль дорог располагались хижи­ны и селения, прилавки купцов и лавчонки мелких торговцев, постоялые дворы и таверны, а для всех тех, кто не мог устроиться получше по причине пустого кошелька, ставили грубо изготовленные шатры, которые всегда бывали битком набиты по­стояльцами, и несколько медяков, которые требо­валось заплатить за ночлег, едва позволяли втис­нуться в эти «хоромы» и переночевать под кры­шей.
Нынешний король шотландцев Уильям Лев, брат покойного короля Малкольма Отважного, частенько квартировал в форте на вершине скалы, а посему с рассвета и до полуночи вверх-вниз, вниз-вверх тянулась непрерывная вереница путни­ков, пеших и конных. Высокий мужчина в белом плаще рыцаря ордена тамплиеров , направлявший­ся в замок, ехал на гнедом жеребце и вел в поводу великолепную вороную лошадку наполовину араб­ских кровей.
Через некоторое время нескончаемый поток путников вынудил тамплиера потесниться к обо­чине. Впрочем, и там тоже была давка. По обочи­не ехали в форт солдаты-норманны под командой рыцаря в чине капитана, за ними следовала группа монахов, а позади них шла молодая девушка в лохмотьях, с веревкой на шее. И ее хозяин тянул девушку за эту веревку. По обе стороны дороги спиной к придорожной канаве на корточках воссе­дали горцы.
Такое возможно только в Шотландии, сказал себе Асгард де ля Герш под впечатлением этой сцены. Эдинбургский замок, по-видимому, отли­чался особым убожеством и грязью, а также тол­пами горцев, глазевших по сторонам. Когда гне­дой жеребец Асгарда ступал опасно близко к сидевшим у дороги горцам, рискуя наступить на них, те даже не шевелились, только поднимали глаза на тамплиера, и на лицах у них ничего не отражалось.
Конечно, трудно было разглядеть выражение их заросших лиц, подумал де ля Герш. Судя по всему, шотландские горцы никогда не брились. Их бесформенные шапки едва прикрывали нечеса­ные космы, падавшие на еще более густые заросли на лицах. Хотя здесь, на горе, земля была покры­та снегом, они в большинстве своем были босы, отчего подошвы их покрытых густой грязью ног стали твердыми, как рог. Все до единого они по ирландско-шотландской моде носили ярко-желтые рубахи, доходившие до колен, а поверх этих рубах плащи из меха или оленьих шкур. По сравнению с ними, думал Асгард, даже самые дикие язычники, с которыми ему приходилось сражаться в Святой Земле, выглядели вполне цивилизованными.
Но при более внимательном взгляде можно было заметить, что шотландцы украшали себя удивительными драгоценностями. Старинные зо­лотые ожерелья в форме обруча украшали немы­тые шеи, серебряные и золотые браслеты со встав­ками из янтаря и других драгоценных камней красовались на волосатых руках и даже щиколотках. Руки, покрытые боевыми шрамами, были унизаны золотыми и серебряными перстнями, сверкавшими яркой эмалью.
Асгарду говорили в Лондоне, что по одежде невозможно отличить шотландского вождя от его соплеменников. Но там и тут можно было видеть высокие головные уборы, украшенные вызолочен­ными оленьими рогами или несколькими орлины­ми перьями с застежкой из драгоценных камней, и это было отличительным знаком вождя.
Шотландцы бестрепетно выдерживали холодный и властный взгляд тамплиера. Они разгляды­вали Асгарда, рыцаря-крестоносца, ехавшего в блестящем стальном шлеме, с мечом и щитом, притороченными к седлу, в белом плаще с боль­шими красными крестами на груди и спине, какие носили Бедные Рыцари Святого Храма Соломонова. Судя по тону шотландцев, они говорили о нем, Асгарде де ля Герше.
Но это его ничуть не волновало. Та миссия, с которой Асгард явился в Шотландию, не должна была, по его расчетам, задержать его здесь осо­бенно долго. Возможно, не дольше, чем до Рож­дества. А этого срока едва ли достаточно, чтобы выучить хотя бы несколько слов на их варварском гэльском языке. Да и стоило ли тратить на это усилия?
Миновав горцев, он поравнялся с худосочной молоденькой цыганочкой и ее хозяином. Не заду­мываясь, а только исполняя обет тамплиеров быть милосердными, Асгард вытащил из своего кожа­ного мешка кусок хлеба и бросил ей.
Хотя головка девушки была опущена, а глаза потуплены, ее тонкие изящные смуглые пальцы мелькнули в воздухе и ловко поймали брошенный хлеб. От Асгарда не укрылся благодарный взгляд черных глаз из-под гривы темных волос, падав­ших ей на лоб.
К несчастью, цыганочка даже не успела за­пихнуть хлеб себе в рот, как ее хозяин дернул за веревку, подтянул девушку к себе и вырвал хлеб из ее рук.
– Что дают тебе, принадлежит мне! – взре­вел он и ударил ее по лицу тыльной стороной ла­дони. – Ты что, еще не поняла этого?
Девушка остановилась и стояла как вкопан­ная, уткнувшись взглядом в землю, пока цыган рвал хлеб зубами и, громко чавкая, жевал.
Асгард с непроницаемым лицом наблюдал эту сцену, потом слегка пришпорил своего коня. Едва жеребец тронулся с места, как тамплиер перегнул­ся с седла и огрел цыгана по спине своей ручищей в металлической перчатке.
Все произошло молниеносно: всадник в этом движении слился с конем в одно целое, и каза­лось, что удар был едва заметен. Но цыган, заво­пив, взлетел в воздух и рухнул на колени горцев, приветствовавших его взрывами хохота.
Асгард натянул поводья и с минуту сидел на своем гнедом, поправляя металлическую перчатку.
– Подними хлеб, девушка, – обратился он к цыганочке.
Дикие горцы горланили что-то на своем стран­ном тарабарском языке, заливались смехом, пере­брасывая с рук на руки полуоглушенного цыгана, и в конце концов швырнули его на дорогу. Девуш­ка не стала терять времени и тотчас же сунула краюху себе в рот, прежде чем ее хозяин успел подняться, и теперь жевала хлеб, выплевывая время от времени прилипшую к нему грязь.
От толпы шотландцев отделился высокий муж­чина и, подойдя к Асгарду, сказал на вполне вра­зумительном французском – языке норманнов:
– Да благословит тебя Господь, тамплиер. Далеко же ты забрался от Иерусалима. И что же привело одного из верных рыцарей Христовых сюда, в шотландский замок?
Асгард оглядел незнакомца. «Он не нор­манн, – подумал тамплиер, – как бы ни был хорош его французский».
Горец был самый высокий человек, с кем до сих пор доводилось встречаться Асгарду. Настоя­щий гигант с полуседыми рыжеватыми волосами, в шапочке, украшенной орлиными перьями, оде­тый в длинный шерстяной черно-красный клетча­тый плащ, подвязанный у колен так, что образо­вывал некое подобие юбки.
– Руайг Мор, – представился шотландец, а потом указал на других: – Это мои люди. Гвар­дия короля Льва.
Итак, это были люди короля Шотландии. И притом они назывались «королевской гвардией».
Тамплиер изо всех сил старался удержаться от улыбки.
– Да благословит тебя Господь, вождь. Я – Асгард де ля Герш из Мортрэйна, что в Норман­дии, а теперь принадлежу к Братству Бедных Ры­царей Святого Храма, или к ордену тамплиеров. Будь мои глаза закрыты, я готов был бы поста­вить на кон своего славного коня, утверждая, что слышу своего брата-норманна.
Его собеседник рассмеялся:
– Нормандской речи легко научиться, про­служив шесть лет нашему доброму королю Бол­дуину Иерусалимскому.
Зоркие глаза шотландца оглядели лошадей Асгарда и его самого.
– Сейчас Льва нет в его доме на скале, – сообщил Руайг Мор. – Это я говорю на тот слу­чай, если тебе нужен именно король.
– У меня дело не к королю Уильяму, а к одному из его людей, Найджелу фитц Гэмлину. Мне сказали, что фитц Гэмлин занимает важный пост в форте, – ответил Асгард.
На мгновение в глазах шотландца мелькнуло какое-то странное выражение, возможно, понима­ние того, что король решил присоединить еще одного норманна к тем многим, которых он привез в свое королевство. Но тотчас же выражение его лица изменилось.
Руайг Мор вызвался указать Асгарду дорогу и пошел рядом с его конем, рассказывая о коро­левском анклаве и местонахождении нужного Ас­гарду верховного судьи и наместника короля.
У поворота обнесенной стеной дороги тампли­ер распрощался со своим провожатым и погнал коня вперед. Черная арабская лошадка следовала за ними, потряхивая головой. Они миновали цыга­ночку, сидевшую на ступеньке возле каменного креста и с жадностью поглощавшую последние крошки хлеба. Мужчина с темным смуглым лицом обернулся и посмотрел Асгарду вслед.
И это ему кое-что напомнило.
Асгард наклонился с седла к цыгану и загово­рил тихо, чтобы остальные не могли его услышать.
– Будешь ее бить, – сказал он самым лю­безным тоном, – я навлеку на тебя кару Господ­ню. Вся плоть твоя сгниет, и тебе придется про­вести остаток дней своих с прокаженными, бродя с чашей для подаяния и колокольчиком.
Не успел еще Асгард закончить свою речь, как по выражению глаз испуганно съежившегося цыгана понял, что тот поверил каждому его слову. Тамплиер выпрямился в седле и продолжил свой путь.
Конечно, не в его власти было наслать Божью кару, и только такой дурак, как этот цыган, мог поверить в его могущество. И, конечно, он не стал бы ни на одно живое существо насылать прокля­тие именем Господним.
Особенно потому, что благочестивый избран­ник Божий рыцарь ордена тамплиеров Асгард де ля Герш больше не верил в Него.
На мощенном камнем дворе на вершине скалы он нашел часового-норманна в кольчуге, закры­вавшей грудь и шею, и показал ему бумагу, под­писанную министром шотландского короля, при­командированным ко двору короля Генриха Вто­рого Английского. Двое рыцарей провели его мимо стражей в маленькую комнатку, помещав­шуюся в стене замка. Здесь, с удовлетворением увидел Асгард, все было в идеальном порядке – так могло содержаться образцовое нормандское жилище в Лондоне.
Снаружи, в коридорах, толпились рыцари, ко­торые, конечно, отдали бы ему честь, если бы могли прочитать его бумаги. Они были чисто вы­бриты и выглядели вполне респектабельно. Но, главное, говорили на французском языке, как все добрые норманны, и язык их музыкой звучал в его ушах. Вид сурового фитц Гэмлина, к которому провели Асгарда, тоже пришелся ему по душе.
– Добро пожаловать в королевство Льва, сэр храмовник, – сказал ему верховный судья и наместник короля Уильяма и усадил Асгарда за стол, заставленный чернильницами и заваленный пергаментными свитками.
– Здесь, в городе Святого Эдвина , вы ока­зались в самом сердце шотландского просвеще­ния, – добавил он с кривой улыбкой, наливая гостю чашу вина. – Зачем вам ехать дальше?
– Разумеется, чтобы еще больше почерпнуть этого просвещения.
Собеседник Асгарда разразился лающим сме­хом и подал гостю чашу.
Асгард цедил вино мелкими глотками. Вино было отменным – красное вино из восточной Франции, где люди знали в нем толк и умели его изготавливать. Асгард и его хозяин обсудили ка­чество вина и сошлись на том, что если у челове­ка нет возможности достать французское, испан­ское или даже итальянское вино, то самое лучшее, что он сможет сделать, – это пить эль. Известно ведь, что в Англии не растет приличный виноград, но даже шотландцы научились делать вполне при­емлемый эль.
Верховный судья и наместник изъявил жела­ние выпить за здравие и благополучие короля Генриха Второго, которому страшно докучали козни двух его старших сыновей – принцев Ген­ри и Джеффри.
Несколько долгих минут собеседники молчали.
Было невозможно даже говорить о беспокой­ных отпрысках английского короля, дабы не вы­звать подозрений в измене. Но теперь уже вся Англия и добрая часть Нормандии прекрасно со­знавали, что со стороны старого короля было ог­ромной ошибкой короновать молодого принца Генри как своего соправителя. Шаг этот был предпринят королем, дабы умиротворить тщеслав­ного юношу, но получилось так, что это только подлило масла в огонь честолюбивых устремлений принца Генри.
Принц скоро понял, что ему только на словах предстояло стать соправителем, на деле же ему не позволили управлять ни единой, даже самой ма­лой частью Англии. Поэтому он в ярости отплыл во Францию, чтобы поднять мятеж против собст­венного отца. К нему присоединился и его млад­ший брат принц Джеффри. И с тех пор сыновья вели войну против отца.
И у Асгарда, и у верховного судьи мысли текли в одном направлении, и потому они избега­ли смотреть друг на друга. Будущее Англии вну­шало опасения, и все боялись, что пристрастие ко­роля Генриха к своим непокорным сыновьям принесет скверные плоды, не говоря уже о зловред­ном вмешательстве королевы Элинор, выступив­шей на стороне своих отпрысков. Естественно, со­беседники не говорили об этом. Особенно не сле­довало делать этого здесь, в Шотландии, где у каждой стены есть уши.
Верховный судья и наместник налил еще вина, но Асгард отказался от второй чаши, поскольку отдал цыганочке остатки своего хлеба, а на пустой желудок не следовало пить слишком много. К то­му же Асгард не хотел больше медлить и поэтому сразу приступил к делу, ради которого предпри­нял поездку в город Святого Эдвина в качестве эмиссара короля Генриха Английского.
– Наш благословенный король Генрих Вто­рой, – начал Асгард, – поддерживающий и по­читающий своего друга короля шотландцев Уи­льяма Льва, желает обсудить дело, привлекшее его августейшее внимание. А именно: к нему по­ступила жалоба от аббатисы женского монастыря Сен-Сюльпис, где все монахини – нормандки, который находится под личным покровительством короля Генриха. В монастыре этом была юная послушница, которую монахини из-за ее благочестия и доброго нрава почитали чуть ли не святой. И вот ее-то и похитил вассал графа Честера, некий Айво де Бриз.
Верховный судья положил локти на стол и по­глядел на Асгарда.
– Монастырь Сен-Сюльпис далеко от Анг­лии. Где-то на берегах реки Риббл, верно?
– Да, во владениях, принадлежащих графу Честеру, – ответил Асгард. – Но в этих погра­ничных землях редко бывает ясно, кому из коро­лей – английскому Генриху или шотландскому Уильяму – нужно повиноваться.
Асгард подозревал, что фитц Гэмлину уже из­вестно обо всем, что он только что сказал, поэто­му добавил:
– Монахини монастыря Сен-Сюльпис пла­тят ежегодную подать нашему благословенному королю Генриху.
Верховный судья поднял бровь:
– Но и нашему королю Уильяму тоже. Асгард отхлебнул маленький глоток вина. Вне всякого сомнения, эти проклятые бабы со своим монастырем, расположенным на границе двух ко­ролевств, из осмотрительности считали разумным платить подать обоим монархам.
– Но ведь святые сестры обратились за по­мощью к английскому королю, – напомнил он своему собеседнику. – Ситуация весьма щекот­ливая, особенно если речь идет о возможной «свя­тости». Все христиане откликнутся на несчастье, постигшее одну из невинных жертв, одну из тех, кто принадлежит церкви.
– Я не слышал, чтобы эту девицу называли святой, – возразил верховный судья. – Пожа­луй, правильнее было бы назвать ее ведьмой.
Прежде чем Асгард успел перебить его, фитц Гэмлин продолжил:
– Как бы там ни было, я не считаю ее столь уж бесценным сокровищем. Особенно для короля Генриха – ведь он так далеко! А, кстати, куда сейчас перебрался английский двор? В Винчес­тер?
Асгард подавил поднимавшееся в нем раздра­жение. Ему надо было бы позаботиться получить полномочие свободно передвигаться по земле шотландцев в качестве специального эмиссара ко­роля Генриха. Он должен был бы подумать об этом еще в Лондоне.
– Да, – ответил он. – Король всегда про­водит это время года в Винчестере.
Они сидели напротив друг друга в узкой ка­менной комнатке. Асгард совершенно не знал, по­чему король Англии так желает заполучить ка­кую-то никому не известную послушницу из такого же никому не известного монастыря, расположен­ного в богом забытой глуши, на границе между Англией и Шотландией, близ побережья. В Лон­доне не сочли нужным объяснить ему это. Теперь Асгард подумал, что ему нужно узнать об этом деле побольше. Много больше.
– Я здесь, – заявил он, – потому, что мой сюзерен благословенный король Генрих считает, что его вассал де Бриз находится в Шотландии. Де Бриз – отъявленный негодяй. Он сбежал от гнева своего сеньора графа Честера, и я ищу его именно здесь, потому что есть причина думать, что он, возможно, привез сюда… э-э… святую по­слушницу.
Фитц Гэмлин скептически посмотрел на Асгарда.
– Де ля Герш, если кто-то похитил послуш­ницу из монастыря, принадлежащего нашей святой матери церкви, то это уже дело самой церкви, не так ли?
Асгард сунул руку в карман своего плаща.
– Да, милорд, и поэтому я везу с собой пись­мо от высочайшего прелата Англии архиепископа Кентерберийского, в котором он просит короля Уильяма оказать мне в этом деле всяческое содей­ствие. – И он протянул фитц Гэмлину пакет из овечьей кожи, перевязанный шнурком и запеча­танный красным воском. Верховный судья Шот­ландии взял его и положил на стол.
– И в обмен на него, – сказал он, – вы хотите получить разрешение короля свободно разъ­езжать по Шотландии в поисках вассала графа Честера?
Несколько долгих мгновений они всматрива­лись друг в друга. Асгард знал, что надо с чего-то начать. И, конечно, он нуждался в охранной гра­моте короля Уильяма. Но в голосе фитц Гэмлина было нечто такое, убедившее его в том, что куда бы ни направился де Бриз со своей юной святой, король Уильям Лев Шотландский не собирается передать их королю Англии Генриху Второму. Вероятно, потому, что Уильям Лев хотел бы сам взглянуть на нее.
Верховный судья и наместник шотландского короля поднял кувшин с вином:
– Наполнить вашу чашу?
Асгард де ля Герш долго смотрел на своего гостеприимного хозяина. Он рассчитывал полу­чить право передвигаться по Шотландии в поис­ках этой девицы, и намерение его было твердым.
Но теперь все казалось не таким уж простым, как несколько недель назад в Лондоне.
Асгард кивнул и подставил свою чашу.

Лодка с двумя гребцами была спущена на во­ду, чтобы снять корабль с мели. Но неспокойное море мешало им, и поэтому, несмотря на все ста­рания сильных и опытных моряков, им это не уда­лось.
Следуя указаниям кормщика, они вернулись на корабль, вооружились железным якорем и бро­сили его в более глубоком месте, а потом ждали, пока команда, приложив все свои усилия, пыта­лась с помощью лебедки снять корабль с мели.
Кормщик-норвежец, отвечавший за оба суд­на, включая и другой корабль, с которым они должны были встретиться в бухте, все еще жаж­дал выбросить Идэйн за борт. Магнус приказал девушке вернуться на корму и занять свое место на мешках с зерном и приставил одного из своих вооруженных людей стеречь ее.
У кормщика были все основания злиться. Магнусу и самому до сих пор не было ясно, что произошло. Даже когда он пытался представить то, что было раньше, то есть тот момент, когда он вернулся, чтобы забрать девушку с собой, он не мог понять, почему сделал это. Почему не оставил ее на берегу, как собирался? Все, что он по­мнил, – это то, что будто некий голос начал на­шептывать ему на ухо, причем голос столь убеди­тельный, что он не смог ему воспротивиться, как не смог бы перестать дышать.
В тот момент казалось совершенно естествен­ным вернуться и забрать девушку. Словно у нее были все права на то, чтобы ее увезли со всем, что было собрано у вассалов графа. А теперь, когда Магнус думал об этом, глядя на нее, кутающуюся в промокший плащ и пытающуюся унять дрожь, все это, казалось, не имело никакого смысла.
Но еще более сбивало его с толку то, что она бросилась к рулевому веслу и намеренно посадила корабль на мель.
После того как норвежец Олаф сумел спра­виться с веслом, он бросился на девушку, схватил ее за руки и начал трясти и тряс до тех пор, пока с нее не свалился капюшон и ее золотые волосы не рассыпались по спине и казались похожими на шелк, трепещущий под порывами ветра.
– Почему ты это сделала? – рычал корм­щик. – Скажи, почему ты посадила корабль на мель, или я утоплю тебя!
Чтобы показать, что это не пустая угроза, он поднял девушку и держал ее над головой. Но единственным ее ответом были отчаянные крики.
И Магнусу показалось, что даже в эту мину­ту, когда девушка извивалась над головой корм­щика, понимая, что он может осуществить свою угрозу, она явно и сама не могла объяснить, поче­му сделала это.
Это и заставило Магнуса шагнуть вперед и вырвать ее из рук рассвирепевшего кормщика. Он крикнул одному из своих солдат, чтобы тот отвел ее на прежнее место на корме.
– Она не чокнутая! Она знает, что сделала! – продолжал бесноваться кормщик. – Дай я выброшу ее за борт! Или ты пожалеешь, что оста­вил ее в живых!
Но Магнус не мог заставить себя позволить убить эту девушку. Теперь, когда моряки пыта­лись лебедкой снять корабль с мели, и его корпус дрожал от прилагаемых ими усилий, и он начал наконец продвигаться по песчаной косе, Магнус подошел к поручням и уставился в море. Возмож­но, кормщик прав, и они пожалеют о том, что не избавились от этой безумной девицы, какой бы прекрасной она ни была. Раны Господни! Должно быть, и для де Бриза она не была подарком!
То, что они сели на мель, очень их задержало. Теперь Магнус уже не был уверен, что они смогут до темноты добраться до бухты возле Уигана, где их ждал второй графский корабль. От мысли, что еще одну ночь придется провести на берегу, Маг­нус застонал.
Теперь уже было совершенно ясно, что его похвальба была пустым сотрясением воздуха, и он не мог вернуться после сбора подати так быстро, как обещал. Магнус поморщился, представив, как будут потешаться над ним анжуйцы, когда он вер­нется в Честер ко двору графа не только позже назначенного срока, но и притащит на буксире эту странную девицу.
И как, черт возьми, думал Магнус, в то время как ветер снова наполнял парус их судна, как он объяснит все графу? Сейчас оставалось только на­деяться, что ему удастся решить эту задачу не ху­же других. Как только они доберутся до лагеря, пообещал себе Магнус, он уйдет в свой шатер и оставшуюся часть вечера посвятит подсчетам со­бранной подати и проверит, насколько верны циф­ры и все ли заплачено.
Слушая мычание и блеяние за загородкой, он вспомнил и еще кое-что. Скот следовало как-то накормить. Во время этой адской поездки он уже узнал, что животные без пищи и воды будут так реветь всю ночь, что разбудят всех демонов пре­исподней и никому не дадут уснуть. Все то время, что его судно плыло вдоль побережья, Магнус по­глядывал на небо. Погода становилась все ху­же – надвигалась буря.
Магнус крепко вцепился в поручни. Они уже подходили к бухте, где скрывался второй корабль с уже собранной податью. Господи Иисусе! Как же ему хотелось поскорее разделаться с этой не­навистной обязанностью и снова оказаться при дворе графа Честера! Его сюзерен был молодым, слава Богу, еще неженатым, и, пока король Ген­рих враждовал со своими мятежными сыновьями, граф у себя дома содержал веселый, шумный и скандально известный своими свободными нрава­ми двор. Молодые рыцари со всей Англии, Фран­ции собирались к Честеру на турниры, ночные пи­рушки, пользуясь при этом случаем найти себе невест с хорошим приданым.
А девицы, напротив, богатых женихов, поду­мал Магнус. Этой осенью в Честере целые стаи прекрасных дам, охочих до замужества, делали ему недвусмысленные авансы. Еще бы! Он был старшим сыном и наследником знаменитого графа де Морлэ и потому весьма завидным женихом. Но Магнус избегал даже говорить со свахами. Когда придет его время жениться, об этом поза­ботятся его родители. И в первую очередь, конеч­но, мать. Собственно говоря, графиня Эммелина уже упоминала о том, что присмотрела ему невес­ту – младшую дочь графа Винчестерского, бога­тую наследницу больших земельных угодий в за­падной Англии и, по слухам, очень хорошенькую девушку тринадцати лет. Хотя Магнус слышал, что отец предпочел бы найти ему жену на конти­ненте, возможно, даже одну из молодых прин­цесс, родственниц королевы Элинор, из Аквита­нии или Кастилии.
Конечно, нелегко было бы обратиться к коро­леве с такой просьбой именно теперь, потому что несчастная женщина была заключена в темницу за подстрекательство молодого принца Генри против отца. Но всей Европе был известен особый талант королевы устраивать браки, а также ее сочувствие к любовникам. Как в случае с ее сестрой и ее чуть не рухнувшим браком.
Моряк, споткнувшись по дороге, подошел к Магнусу, все еще стоявшему у поручней.
– Взгляните, милорд! – крикнул он, стара­ясь перекрыть шум ветра.
Но Магнус уже и сам увидел!
Они как раз огибали мыс, скрывавший бухту. Столб дыма, явно не похожий на походный кос­тер, поднимался вверх, и ветром его несло в сто­рону моря. Магнус выругался и приказал солда­там занять свои позиции на носу корабля.
И как только их судно обогнуло мыс, они уви­дели, что случилось.
Произошла катастрофа! Второй корабль с со­бранной податью лежал на боку на мелководье. Он горел, и вот от него-то и поднимался дым. Им был виден песчаный берег, усеянный телами уби­тых моряков. Сундуки и тюки с собранной пода­тью были разбросаны, их содержимое разграбле­но. Лагерь был разгромлен – все шатры подожжены и еще продолжали гореть.
Корабль Магнуса тут же рванулся к берегу, а навстречу ему кинулись оборванные моряки и сол­даты, за которыми брел командир второго судна Эмерик, придерживая окровавленную и теперь уже бесполезную руку.
– Не приближайтесь к берегу! Держитесь подальше! – кричал Эмерик, добредя до кромки прибоя. – Эти мерзавцы пока еще не покончили с нами. Они вернутся, как только увидят вас!
Моряки вверенного Магнусу корабля сгруди­лись у поручней, чтобы помочь оставшимся в жи­вых подняться на борт. Рыцарь Эмерик самым последним взошел на корабль и упал на палубу, стараясь подавить стон.
– У меня сломана рука, – сказал он Магну­су. – Нам задали хорошую трепку. Один из луч­ших моих людей, лучник Лонгсперс, лежит там мертвым.
Магнус склонился над раненым.
– Остался там еще кто-нибудь? Я не хочу, чтобы на берегу остались непогребенные мерт­вецы.
Эмерик выругался и покачал головой:
– Эти сволочи недалеко, за соседним хол­мом. Сотня пеших шотландцев и, возможно, не менее двух десятков конных. Если бы вы оказа­лись здесь хоть чуточку раньше, они поубивали бы всех нас.
Магнус даже не поднял головы.
– Отплываем! – крикнул он.
Моряки заторопились к своим гребным ска­мьям. Девушка покинула свое место и сделала шаг вперед. Она склонилась над раненым рыцарем, плащ ее подметал палубу. Внимательно посмотрев в лицо Эмерика, Идэйн взяла его искалеченную руку и осторожно очистила ее от лохмотьев при­ставшей к ней ткани, обнажив рану. Сквозь кровь можно было разглядеть острые концы белой кости.
– Вам достался такой удар мечом, – сказа­ла она ему, – от которого вы могли бы лишиться руки.
Эмерик взглянул на Магнуса. Глаза его рас­ширились от изумления при виде женщины, ока­завшейся вдруг на корабле. Потом снова посмот­рел на Идэйн.
– Да, этот удар был нанесен мечом, девуш­ка, – согласился он.
Норвежец крикнул гребцам, чтобы они нажа­ли на весла, и те принялись за дело, стараясь как можно скорее отплыть от смертоносного берега. Ветер хлопал кожаным парусом. Рыцарь Эмерик смотрел на Идэйн как зачарованный и, кажется, даже забыл о боли.
Откуда-то из складок своей одежды она извлекла кусок чистой ткани и тихонько разговори­лась с Эмериком, пока бинтовала его руку, объяс­няя, что рану следует еще очистить от грязи. По­вязку она пока сделала только для того, чтобы остановить кровотечение. Из-за рулевого весла за ними мрачно наблюдал рулевой кормщик.
Возможно, сказал себе Магнус, он и норве­жец думают об одном и том же. Что безумный стремительный рывок девушки к рулевому веслу означал, что она хотела посадить корабль на мель и что поступок ее был продиктован не глупостью и не помешательством. Она знала, что делает.
Как рассказал им Эмерик, если бы они оказа­лись в лагере хоть чуть раньше, они скорее всего были бы обречены на встречу с разбойниками и на верную смерть.
Иисусе милостивый, неужели возможно, что эта девушка знала, что нас ждет?
Он этой мысли волосы Магнуса встали ды­бом. Он понял, что кормщик, вероятно, чувство­вал то же самое.
Она умышленно посадила их на мель!

4

Как только корабль вышел из бухты, на него обрушилась вся ярость стихии. Огромный норвежец-кормщик не мог справиться с рулевым веслом. Тяжело переваливаясь с боку на бок под натиском бури, корабль двинулся на север вместо того, чтобы плыть на юг, в Честер.
Хуже того, наступала ночь. Через несколько ми­нут стало так темно, что невозможно было разли­чить берег.
Плыть в направлении, противоположном то­му, куда следовало, было чистым безумием. Но и остаться в бухте они не могли из опасения нового нападения. Магнус вглядывался в гигантские вол­ны, обрушивавшиеся на их суденышко, отлично понимая, что никто и никогда не плавал по ковар­ному Ирландскому морю ночью, кроме датчан и безумных норвежцев.
– Ничего нельзя сделать, чтобы повернуть на юг? – Ему пришлось прижаться губами к самому уху кормщика, чтобы тот мог расслышать его среди воя ветра и рева обезумевших от ужаса животных. – Нас несет на север, в Шотландию!
Посмотрев на мокрое от соленых брызг лицо норвежца, Магнус уже знал ответ. Морское тече­ние несло корабль прямо в пролив. Шторм гнал его все дальше и дальше, в то время как гигант­ские волны разбивались о его корму. Это было ги­бельное плавание: корабль уже наполовину был полон воды.
– Разгружайте судно! – крикнул Магнусу кормщик. – Нам нужно облегчить его!
Это было единственное, что им оставалось де­лать, чтобы не пойти ко дну. Но в эту минуту у Магнуса мелькнула отчаянная и безумная мысль о том, что у него тогда останется от полугодовой по­дати и что в Честер он явится не триумфатором, не в сиянии славы, как обещал анжуйцам, а, в сущности, с пустыми руками.
Только – разумеется, если они останутся в живых, – с этой чертовой девкой! Это все, что он мог предъявить графу. Боже милостивый и Пресвятая Дева! Будет чудо, если Честер не за­кует его в кандалы и не отправит в подземный мешок своего замка! Из этой злополучной поезд­ки он не привезет ничего, кроме заблудшей деви­цы, от которой подданные графа на северо-восто­ке хотели во что бы то ни стало избавиться!
Объятый яростью, Магнус обернулся к своим солдатам и велел выбрасывать за борт скот. Мо­ряки с другого корабля, подобранные на месте разгромленного лагеря, сгрудились в кучу, как будто боялись, что их ожидает та же участь.
Магнус поспешил на середину палубы, чтобы помочь своим людям. Он вместе с ними бросал в ревущее море овец, которые пытались плыть, не­смотря на гигантские волны. Борьба за жизнь и полное ужаса блеяние животных вызвали дрожь у усталых и напуганных людей, а Магнус стиснул зубы так, что побелели скулы.
Потом он крикнул четверым своим солдатам, чтобы они начали выбрасывать за борт мешки с зерном. Те принялись за дело, а Магнус смотрел, как мешки исчезали за бортом. Наступила ночь, и единственным, едва брезжущим светом были жут­кие ночные отблески штормовых туч, клубивших­ся над головой. И все же даже при таком тусклом освещении Магнус смог разглядеть, что вода на дне судна уже почти покрывала его высокие сапо­ги. Он зашлепал к группе державшихся особняком людей, моряков Эмерика, и крикнул, чтобы они взялись за ведра и принялись вычерпывать воду. Кормщик на все лады проклинал гребцов, кричал, чтобы они пошустрее работали веслами, если хо­тят плыть, а не перевернуться.
Магнус неистово метался из конца в конец ко­рабля, сметая всех, кто оказывался у него на пути, хватая все, что могло утяжелить судно, и выбра­сывая за борт. Постепенно на корабле не осталось ничего, только люди. Но все равно было ясно, что корабль в ужасном положении. Ночь медленно тянулась. Усталая команда клевала носом, но бо­ролась со сном, боясь позволить себе хоть недол­гий отдых. Магнус огляделся вокруг и подумал, что на судне нет ни одного человека, который бы забыл, что с каждым часом их относит все дальше на север, все дальше от дома.
Он заметил, что девушка помогает Эмерику перевязать раненого гребца. Несмотря на подвя­занную руку, Эмерик ухитрился соорудить из по­ловины своего плаща некое подобие полога, и те­перь они тащили под него двоих людей.
Магнус присел на корточки, чтобы осмотреть пострадавших.
– Один из них мертв, – крикнул он, – или скоро умрет! Самое лучшее – это выбросить его за борт.
Магнус услышал, как прерывисто вздохнула девушка. Он понимал, что это скверно, ведь она так старалась спасти беднягу. Он крикнул рыцарю:
– Сними кольчугу и брось оружие! Будет легче. С такой рукой ты не сможешь много про­плыть.
Приходилось смириться с фактом, что рано или поздно их заставят добираться вплавь куда придется. По-видимому, Эмерик был согласен с этим, потому что кивнул и здоровой рукой начал стягивать латы.
Девушка выглядела страшно испуганной.
– Нет, этого не может быть! – простонала она. – Неужели корабль потонет?
Магнус начал было объяснять ей, что ничего не знает и что его опыт кораблевождения равен ее собственному. Однако при взгляде на это пре­красное лицо, обрамленное мокрыми длинными золотистыми волосами, он вдруг страшно разо­злился. Что, ради всего святого, заставило его вернуться и забрать ее, будто он лишился собст­венной воли? Может быть, она околдовала его?
Будь он проклят, если знает, как это случи­лось! Внезапно у Магнуса появилось недоброе чувство, что именно эта белокурая ведьма с помо­щью какого-то волшебства заставила его вернуть­ся и забрать ее. Что каким-то образом она узнала, что на их лагерь нападут и потому бросилась к ру­левому веслу и посадила корабль на мель, чтобы задержать их.
Магнус приблизил к ней лицо.
– Корабль потонет? У меня такое чувство, что об этом мне следует спросить тебя, девушка, потому что, похоже, ты больше нас всех знаешь, что случится!
И в этот момент кормщик закричал:
– Берегитесь! Берегитесь! Нас несет прямо на берег!
Огромная волна нависла над кораблем, под­хватила и обрушила на него стену воды, под кото­рой оказались погребенными люди, весла и все, что было на судне.
Магнус ухватился за Эмерика и девушку. Не­счастная команда кричала и вопила. Ноги Магну­са оторвались от палубы, но он почувствовал, как кто-то вцепился в него и держит мертвой хваткой.
Гигантская волна смыла его за борт. Корабль налетел на скалу – послышался громкий треск ломаемых перегородок. Казалось, на них обруши­лась половина всего Ирландского моря. В ушах Магнуса ревело и стонало. Когда его голова по­явилась на поверхности воды, он сумел разгля­деть, что прибой с невероятной скоростью несет его между прибрежными скалами. В темноте он с трудом различал камни, о которые разбивались волны, и пену, взлетавшую, казалось, почти до неба.
Ноги Магнуса коснулись берега и заскользи­ли по нему. Тяжесть кольчуги и меча была такова, что его тянуло вниз. Он не мог высвободить руки. Стройное, но сильное тело прижималось к нему так крепко, что не давало ему идти.
Еще одна волна разбилась над головой Маг­нуса и опрокинула его. Тело, которое он держал в своих руках – или наоборот? – принадлежало девушке. Он смутно различал очертания ее голо­вы и тусклые растрепанные волосы, колеблемые волной. Ледяная вода выбросила их между скал. Магнус почувствовал, что теперь ноги его могут стоять на твердой земле, что под ним песчаное дно. Другая волна тут же сбила его с ног.
Магнус упал, но девушка по-прежнему не вы­пускала его, крепко обняв за шею. Меч бился о его колени, он потерял шлем и наглотался морской воды. Вокруг него ревело море.

Лучшим временем дня были сумерки, когда монахини пели.
С самого раннего детства, с тех самых пор, как Идэйн помнила себя, то есть примерно лет с трех, вечерняя молитва после последней на дню трапезы всегда навевала мир и покой, которые на­полняли все помещения монастыря, кельи и залы, и всюду в этот час в монастыре Сен-Сюльпис слышалось негромкое сладостное пение монахинь.
Это было одной из самых больших радостей монастырской жизни, когда на исходе дня сестрам монастыря Сен-Сюльпис разрешалось петь, и мо­нахини настолько любили это, что, случалось, не ограничивались отведенным для этого временем и пели намного дольше, за что, конечно, настоя­тельница выговаривала им, хотя сама обладала ве­ликолепным сопрано и первая же нарушала распо­рядок жизни в монастыре, потому что любила петь.
Сладостные неземные звуки женских голосов в сумеречном свете, аромат горящих свечей и те­ни, отбрасываемые их трепетным пламенем, на­всегда оставались в памяти. Это было время захо­да солнца, время наступления прохладной ночи, столь тихое время, что, казалось, ангелы спускались на землю послушать пение монахинь. После того как оно завершалось, день был окончен. Тре­мя часами позже во время последней службы, ког­да сама высокочтимая сестра аббатиса обходила монастырское здание, проверяя, заперты ли все двери и ворота, девочки, жившие при монастыре, уже спали.
Естественно, выпадали и такие дни, когда го­лоса монахинь звучали не столь гармонично: под воздействием внезапно подувшего холодного вет­ра они казались гнусавыми и сердитыми, как вой зимнего ветра в стропилах крыши часовни. И в такие дни нескончаемое пение было испытанием терпения слушателей, и даже голос сестры настоя­тельницы звучал не так сладостно.
Идэйн открыла глаза. Голоса монахинь ей пригрезились – то был вой ветра, леденящие ду­шу звуки пробивались в проходы между скалами какого-то побережья. Лежа, она могла смотреть вверх и видеть пурпурные облака, стремительно несущиеся по залитому солнечным светом небу.
Наступил день, сказала себе Идэйн. Не су­мерки, когда в монастыре Сен-Сюльпис идет ве­черняя служба. Ей снились монахини и их мирное вечернее пение, но наяву был слышен только шум ветра среди скал.
Она вспомнила шторм. «Я жива», – трепет­но подумала Идэйн.
Как бы Предвидение ни успокаивало и ни убеждало ее, что она будет жить, Идэйн не была уверена, что останется в живых. И теперь, при ярком солнечном свете, Идэйн вспомнила кораблекрушение, вспомнила, как вокруг бушевали волны и ночь была такой темной, что она даже не могла разглядеть, куда идти, – знала только, что как можно дальше от бушующей волны.
Идэйн медленно пошевелила ногами. Все ее избитое морем тело болело. Она вспомнила, что пыталась помочь молодому рыцарю, и понимала, что не очень-то много могла для него сделать из-за размера и веса его кольчуги и меча.
И все же ей казалось, что им удалось до­браться до укрытия между скалами. Немного поз­же в сумеречном свете все еще непогожего утра она поняла, что начинался прилив, увидев, что вода плещется у ее ног. Это окончательно разбу­дило Идэйн, и она заставила рыцаря перебраться выше, туда, где можно было укрыться под высту­пом утеса. Там были песок и камни, прикрытые сухой, жесткой и пружинистой, как сено, осокой. Оба упали на эту подстилку, отупевшие от уста­лости, и тотчас же уснули.
Идэйн вздохнула и, повернувшись на бок, прижалась к огромному телу, лежащему рядом с ней. Похоже, они были здесь совершенно одни. Но у Идэйн не было ни сил, ни желания встать и оглядеться.
Над их головами с криками кружили чайки. Вставшее солнце согревало молодых людей, и в солнечном свете их укрытие показалось Идэйн даже уютным. Где бы ни были остальные – нор­вежец-кормщик и его команда, рыцарь Эмерик, моряки и солдаты, – на этом участке берега их не было. И вокруг царила тишина.
Идэйн содрогнулась. Возможно, никто из этих людей не выжил. Почувствовав ее движение, мужчина, лежавший рядом с ней, пошевелился, но не проснулся.
Идэйн придвинулась к нему ближе. Солнце уже высушило их одежду, но она оставалась лип­кой от морской воды. Там, где солнце касалось кожи, по ней разливалось блаженное тепло.
Молодой рыцарь лежал на своем мече и поя­се. В какой-то момент ночью Идэйн инстинктив­но подтянула его кольчугу так, что та оказалась выше бедер, и придвинулась к нему настолько близко, что смогла угнездиться рядом, прижав­шись к его теплому обнаженному животу. И даже теперь ее руки касались кожи на его спине, а его мускулистое тело плотно прижималось к ее живо­ту и ногам. Юбка ее задралась, обнажив тело.
Ведь ноги у меня голые, внезапно очнувшись, осознала Идэйн. Ее башмаки исчезли, должно быть, были потеряны во время шторма, как и чул­ки. Она вздохнула. Тело молодого рыцаря было таким теплым, что ей не хотелось отодвигаться от него. Да она и не собиралась этого делать.
Он спал глубоким сном измученного человека. И почти не шевелился во сне, и только слегка ежился, когда ощущал прикосновение ее пальцев к своей коже. Идэйн изучала его тело. Она по­мнила, как он сновал по судну, выкрикивая ко­манды.
Но ему так и не удалось предотвратить кру­шение, подумала она, разглядывая его лицо. Она полагала, что ему придется отвечать за потерю кораблей. Для него эта поездка оказалась самым его катастрофическим предприятием, хотя ему и по­счастливилось остаться в живых.
Идэйн провела пальцами по гладкой коже его спины, и он слегка пошевелился. Если они когда-нибудь доберутся до Честера, этому отважному юному лорду, возможно, предстоит убедиться, что его сеньор предпочел бы, чтобы молодой рыцарь с честью пошел ко дну вместе со своим кораблем и своими людьми.
Идэйн приподнялась, опираясь на локоть, и заглянула ему в лицо.
В одном его ухе была золотая серьга, почти скрытая густыми темно-рыжими волосами, поэто­му сначала она ее не заметила. Сами волосы были красивыми, волнистыми, хотя и слиплись от мор­ской воды. Длинные рыжеватые ресницы, похо­жие на лучи звезд, могли вызвать зависть любой женщины.
Но при этом он был настоящим мужчиной, мужчиной до кончиков ногтей, подумала Идэйн, опираясь подбородком на руку и продолжая раз­глядывать его. Она прикоснулась кончиком паль­ца к золотой серьге. Волнистые рыжие волосы, серьга, прекрасные доспехи тонкой работы, меч – все это совершенно точно указывало на то, что молодой человек благородного происхождения.
Идэйн опустила руку, и пальцы ее скользнули на его живот, отыскав кусочек теплого тела между кольчугой и туго обтягивавшими тело штанами. Так, где ее голые ноги касались его живота, они тоже были теплыми.
На борту корабля у нее было странное виде­ние: молодой человек предстал перед ней обна­женным, и это было самым удивительным, что она когда-либо видела. Даже теперь она не пони­мала, как и почему это случилось. И все же от­лично помнила, как его одежда вдруг стала про­зрачной, как синяя вода вокруг, и она увидела прекрасное тело воина.
Какой он теплый, подумала Идэйн, и рука ее все никак не могла угомониться и продолжала по­глаживать и исследовать его тело, его гладкую кожу между поясом его штанов и латами. Пальцы сказали ей, что тело его не было волосатым, как у старых привратников в монастыре, которые имели обыкновение обнажаться до пояса и мыться у ко­лодца возле конюшни.
Его тело было упругим, крепким и гладким, с рельефной мускулатурой. Должно быть, он много тренировался, чтобы стать таким: где бы ее паль­цы ни касались его обнаженного тела, они находи­ли жесткие крепкие мускулы. Ее пальцы нащупа­ли равномерно поднимавшиеся от дыхания ребра и более нежную плоть во впадине живота.
Ее рука скользнула ниже, добралась до пояса его штанов, мокрых, с прилипшими к ним песчин­ками. Под влажной тканью пальцы ее нащупали его поджарые плоские ягодицы. В ответ на ее прикосновение нога его слегка дернулась.
Внезапно Идэйн захотелось, чтобы красивый рыцарь не просыпался как можно дольше. Она недоумевала, почему его тело так зачаровало ее. Но ведь никогда прежде у нее не было возможности рассмотреть мужское тело. Она чувствовала себя ужасно порочной и прекрасно сознавала, что монахини не одобрили бы ее поведение. Хотя, конечно, она никогда с ними не обсуждала возможности исследовать тело спящего мужчины.
Над ними кружили чайки, издавая пронзительные крики, похожие на кошачьи. Свежий ветер вплетал в их крики свои стоны. Они были недалеко от моря: ей был слышен гул прибоя, разбивавшегося о скалы. С ее стороны, было бы благоразумным встать и поискать остальных моряков. Хотя, откровенно говоря, Идэйн была уверена, что больше никому не удалось спастись, иначе они услышали бы их голоса.
Но по крайней мере она могла бы оглядеть бухту, чтобы выяснить, что можно найти. Возможно, увидеть дорогу, которая привела бы их к какому-нибудь городку или деревушке. Или хотя бы поискать выброшенные на берег куски дерева, чтобы разжечь костер. Они отчаянно нуждались в дровах для костра, потому что надо было высушить одежду.
Идэйн лежала тихо – она только что сделала открытие.
Чуть отстранившись, она могла видеть обнаженную часть тела рыцаря. Его гладкое тело в том месте, где кольчуга задралась, обнажив живот, было покрыто рыжеватыми волосами, исчезавшими за поясом штанов.
В ее памяти вновь отчетливо всплыло нагое тело, представшее перед ней на корабле. Шнуровка его облегающих штанов была влажной и не поддавалась, даже когда она пустила в ход ногти. Однако штаны его были достаточно низко спуще­ны, чтобы она могла заглянуть под пояс.
Все дело в том, убеждала она себя, что ей просто захотелось снова взглянуть на него. Если она чуть наклонится и чуть оттянет пояс…
Голос, раздавшийся над ее ухом и исходивший от лежащего рядом молодого человека, испугал ее так, что она чуть не подскочила. Подняв голову, она встретилась взглядом с золотистыми глазами рыцаря. Рука его сомкнулась у нее на запястье, и он отстранил ее от себя.
– Я… я… – вскричала Идэйн, – было просто любопытно!
И это была чистейшая правда. Но по тому, как округлились его глаза, она поняла, что ответ этот в данный момент не из лучших.
Он звонко шлепнул ее по дерзкой руке, кото­рую она убрала и поднесла к груди.
– Боже милостивый! – сказал рыцарь сквозь плотно сжатые губы. – Да ты даже еще более распутна, чем я думал. Неудивительно, что де Бризу так хотелось отделаться от тебя!

5

Когда они добрались до вершины холма, Магнус остановился и огляделся. Внизу лежала бухта, где они провели ночь, пока бушевал шторм. Усыпанный валунами берег рас­стилался насколько хватало глаз.
Позже кто-то скажет им, что эта часть шот­ландского побережья стала могилой многих кораб­лей. Но с холма Магнус не мог разглядеть ни об­ломка мачты, ни обрывка паруса, которые были бы приметой того места, где произошло крушение корабля с графской податью. Только усыпанное камнями скалистое побережье и Ирландское море, по которому ветер гнал покрытые белыми шапка­ми пены волны.
Магнус сделал над собой усилие, чтобы сте­реть страх со своего лица. Не стоило волновать девушку, но он все-таки надеялся, что они найдут кого-нибудь из его людей, уцелевших после ко­раблекрушения. Возможно, одного из моряков, кто мог бы им сказать, где они находятся, и по­мочь добраться до границ земель графа Честера.
Приложив ладонь к глазам, Магнус долго смотрел на море. Буря отнесла судно к северу, и он предположил, что они находятся где-то у юж­ного побережья Шотландии. Но это было только предположением. Магнус не думал, что они ока­зались в пределах земель диких горцев или запад­ных островов, расположенных за ними.
Но и оказаться в Шотландии тоже было до­статочно скверно.
Он посмотрел на девушку. Ее одежда была еще влажной, и она дрожала, зубы выбивали та­кую дробь, что ей приходилось сжимать их. Она повязала волосы своей изорванной вуалью, но зо­лотые пряди выбивались из-под ткани, обрамляя лицо, а ветер играл ими. Она была стройной и для женщины высока ростом, а соблазнительные изгибы ее тела были заметны даже под мокрым пла­щом. Несмотря на то, что она едва не утонула, это не испортило ее красоты, и Магнус усомнился в правдивости истории, рассказанной ему управляющим де Бриза, о том, что тот будто бы собирал­ся выдать девицу замуж, чтобы воспользоваться своим правом сеньора. Гораздо правдоподобнее было предположить, что эта редкостная красавица на самом деле была любовницей или наложницей де Бриза. А мудрая жена де Бриза заставила его избавиться от этой девицы. И еще больше, чем прежде, золотоволосая девушка с чуть раскосыми изумрудными глазами напомнила ему статуи свя­тых, украшенные золотом и драгоценными камня­ми. Она казалась чужеземкой, непохожей на жен­щин Франции и Англии, в этом он готов был поклясться. Управляющий де Бриза уверял его и божился, что девушка – сирота, взращенная мо­нахинями в монастыре Сен-Сюльпис, что она про­вела там свои детские и отроческие годы, и что никто ничего не знает о ее происхождении.
– Не повредит, если мы пройдем немного на север вдоль побережья, чтобы посмотреть, не спасся ли кто-нибудь с нашего корабля, – сказал Магнус.
Он не очень в это верил, но ничего другого придумать не мог, кроме как сдаться на милость первым же встреченным шотландским крестья­нам, если, конечно, поблизости есть хоть какая-нибудь деревушка. Но это, без сомнения, было рискованно, поскольку эти берега приобрели дур­ную славу тем, что местные жители нападали на уцелевших после кораблекрушения людей и требовали выкуп, а тех, у кого денег не было, убивали, Шотландский король пытался цивилизовать этих людей и с этой целью поселил здесь множество нормандских дворян, дав им наделы. Теперь в Аннандейле жили нормандские Брюсы, в Эйршире – де Морвили, а в Лодердейле – фитц Ала­ны, из которых, по слухам, Уильям Лев подбирал себе дворян на должность стюартов , передавав­шуюся по наследству. Поэтому невежественные шотландцы уже начали называть фитц Аланов Стюартами.
Магнус решил, что, возможно, лучше всего пройти вдоль берега и попытаться найти кого-ни­будь из команды. В то же время они могли бы поискать усадьбу какого-нибудь нормандского дворянина, поселившегося в этих краях. Магнус подумал, что, если бы они оказались вблизи Эйршира, он мог бы найти де Морвилей, происходив­ших из того же городка в Нормандии, что и семья его деда, и напомнить о своем отдаленном родстве с ними.
Он задумчиво потер щеку, покрытую мягкой порослью, появившейся за ночь. Продвигаться вперед в этой части Шотландии было нелегким делом. Первой помехой тому был их вид. Хотя Магнус потерял свой прекрасный рыцарский шлем тонкой работы, смытый во время кораблекруше­ния, на нем все еще была дорогая кольчуга, столь редко встречающаяся на жителях севера. И, ко­нечно, не пришлось бы долго искать босоногого шотландца, которому приглянулись бы его латы испанской работы, и тот, не задумываясь, убил бы его из-за них.
Иисусе, подумал Магнус, то же можно было сказать и о его мече! Отец подарил его ему в тот день, когда его посвятили в рыцари, вместе со стальными шпорами. Это оружие высоко цени­лось и должно было служить всю жизнь, и граф не зря подарил его своему первенцу и наследнику. Даже король Генрих восхищался лезвием и наме­кал на то, что был бы не прочь получить такой же, если бы граф де Морлэ проявил щедрость и сде­лал ему подобный подарок. Если не принять на этот счет мер, размышлял Магнус, он будет про­сто ходячим приглашением к разбою и убийству.
Но не одно это вызывало его опасения – с ним была девушка.
Она стояла рядом, с беспокойством вглядыва­ясь в море, а он тем временем разглядывал ее про­филь. На лбу она носила серебряный обруч, такие же серебряные браслеты красовались на ее запяс­тьях. Платье ее было порвано. Морская соль про­питала его и оставила на нем пятна, но оно было из шелка и украшено изящной вышивкой. Ноги ее были босыми – прошлой ночью во время бури она потеряла башмаки или их смыло волной, зато плащ ее был из самой тонкой шерсти.
Ведь на ней брачный наряд, сказал себе Маг­нус, вспомнив историю, рассказанную ему управ­ляющим о праве сеньора. Но по тому, как эта девица выглядела и вела себя – особенно когда он поймал ее за разглядыванием интимных частей его тела, – можно было предположить, что она все-таки наложница де Бриза. Именно таким и было его первое впечатление о ней.
Магнус снова потер небритую щеку, размыш­ляя, что он, черт возьми, будет с ней делать. Ему и о себе-то позаботиться будет нелегко, а уж иметь при себе эту девицу все равно что размахи­вать красным флагом, приглашая разбойников на­пасть на них. Если он не хотел тратить все свое время только на то, чтобы защищать ее от посяга­тельств, гораздо разумнее бросить ее здесь.
Господь свидетель, размышлял Магнус, раз­глядывая ее, оставить ее здесь – весьма серьез­ное искушение. Ведь он так было и сделал, впе­рвые увидев ее на берегу. Но теперь почему-то ему представилось, что воля Божья заключалась в том, чтобы эта девица стала его бременем, его ношей, его крестом. Его епитимьей.
И теперь, оказавшись перед лицом ужасной правды, состоявшей в том, что Господь, безуслов­но, наказывает его за беспутную жизнь, Магнус вновь почувствовал отголосок все еще не изжито­го похмелья. Это было карой за пьянство, при­страстие к азартным играм и хвастовство.
Все это и привело его к сегодняшнему несчас­тью. За время, проведенное при дворе графа Чес­тера, он порядком набедокурил, и теперь ему при­ходилось весьма сожалеть о своей разгульной жизни и расплачиваться за нее.
Он понимал, что у Всевышнего много причин для недовольства им: и то, что он растерял всю подать, собранную для графа, и то, что выбросил весь груз за борт, и то, что вся его команда, веро­ятно, погибла.
Магнус беззвучно застонал. В резком и бес­пощадном свете дня он как нельзя более ясно по­нимал, что единственно разумным было бы вер­нуться в Честер с тем, что у него осталось после всех его злоключений. Да и что еще он мог бы предпринять? Девушка была его единственной свидетельницей. Кто, кроме нее, мог бы высту­пить в его защиту и сказать, что, несмотря на не­везение, он старался делать все, что только было в его силах.
Магнус знал, что если поступит так, то навле­чет на себя недовольство, а возможно, и наказа­ние. Но он знал также, что, если хочет когда-ни­будь снова заслужить графскую милость, ему следует привезти девушку в Честер. И рассказать графу всю историю с начала и до конца.
Магнус глубоко вздохнул и спросил:
– Как тебя зовут?
– Идэйн, – робко прошептала она.
– Идэйн?
Имя это звучало как-то по-ирландски.
– А как дальше?
Она не ответила, и Магнус снова нетерпеливо спросил:
– Ну, говори же, другого имени у тебя нет? – Она отрицательно покачала головой. Магнус издал сквозь зубы какой-то звук, оз­начавший, вероятно, нетерпение.
– Ладно, девушка, пусть будет так. Пола­гаю, мы где-то на землях шотландцев. Ты должна понимать, что у нас нет еды, кроме той, что нам удастся найти или украсть, и так будет, пока мы не набредем на какую-нибудь усадьбу, если тако­вая есть поблизости. И нам придется расстаться кое с чем из своих пожитков, а иначе нас ограбят только за то, что на нас надето.
Идэйн подняла голову, и Магнус встретил взгляд ее широко раскрытых изумрудных глаз. Ему не хотелось говорить ей о том, что только что пришло ему в голову. А именно: если здешние шотландцы проведают, что он сын и наследник графа де Морлэ, то их алчность возрастет непо­мерно, и они потребуют за него огромный выкуп. Поэтому он сказал только:
– Следуй за мной за скалы, туда, где стоит сухое дерево.
И двинулся вперед по тропинке. Она пошла за ним. Магнус знал, что ее босые ноги зябнут на покрытой камнями и галькой земле, но в данный момент не мог придумать, как ей помочь.
Придется ему купить или украсть для нее па­ру башмаков. Или смастерить какую-нибудь обувь из ткани, соломы или еще чего-нибудь, как это делают вилланы. Но сначала, сказал он себе, им нужно избавиться от всего, что может вызвать у воров искушение напасть на них. Стоя возле су­хого дерева, Магнус стащил с себя кольчугу, на­грудные латы и надгортанник. Кое-что из доспе­хов он спрятал за подкладку своего плаща, думая, что, возможно, когда-нибудь все это понадобится ему снова, если придется вступить в бой. Самым скверным было то, что приходилось жертвовать драгоценной кольчугой.
Выкопав кинжалом яму под деревом, Магнус уложил туда нагрудные латы. Потом, присев на землю, снял шпоры и положил их поверх лат. И торопливо, боясь бросить взгляд на то, что было символами его рыцарского звания, начал за­брасывать яму землей, потом встал и утрамбовал ее сапогами. Покончив с этим, подкатил ближай­ший камень и положил его сверху.
Девушка молча наблюдала за его действиями.
– Никто их не найдет.
Он чуть не забыл о ее присутствии. Пока ко­пал яму, а солнце согревало ему спину, Магнус был полон мыслями о доме, о замке Морлэ, о ма­тери, брате и сестрах, о прекрасных лошадях, ко­торых разводил его отец, о полях золотистой пше­ницы и о том, как их земля выглядит теперь, в это время года. Ему не хотелось вспоминать о жизни при дворе графа Честера, которую он вел с тех пор, как расстался с семьей.
Магнус всем сердцем хотел надеяться, что Господь не накажет его за его легкомыслие, за то, что он вел никчемную и расточительную жизнь и тратил свою молодость и силы без всякого смыс­ла. И вот он оказался в чужих краях, потерпев ко­раблекрушение, всеми покинутый и всего лишен­ный, кроме одежды, меча и маленького мешочка с серебряными монетами, который он чудом сохра­нил во время последней своей проклятой игры в кости. Одной монеты едва ли было достаточно, чтобы купить каравай хлеба и кружку пива.
Щурясь от солнца, он думал, что им еще надо изыскать возможность поесть. Солнце поднялось уже высоко, близился полдень. А есть и пить было нечего, и Магнус чувствовал, что просто умирает от голода.
– Постой-ка, – сказал он девушке и снял с нее серебряные запястья и серебряный обруч, ук­рашенный некрупными рубинами, и наконец тон­кую серебряную цепочку, обвивавшую ее шею.
Все ее украшения поместились в ладони одной его большой руки, и он почувствовал, что ему пре­тит отбирать их у нее. И все же он опустился на колени и вырыл другую яму, положил в нее укра­шения и забросал землей.
Идэйн выглядела такой удрученной и несчаст­ной, что Магнус почувствовал, что должен что-то сказать.
– Мы за ними вернемся, – сказал он. – Погляди, я отметил место под этим сухим дере­вом. Оно стоит на холме на берегу маленькой бухты.
Когда они спускались с холма, Магнус заме­тил, что девушка все время оглядывалась назад, и подумал, что эти вещи, несомненно, были единст­венными безделушками, которые она имела в сво­ей жизни.
Разгневанный Бог безжалостен.
«Мы никогда сюда не вернемся», – думала Идэйн, поворачиваясь спиной к холму и сухому дереву на нем. От этого она почувствовала себя как-то странно опустошенной, но делать было нечего, потому что им предстоял дальний путь, возможно, на восток. Ее Предвидение было особенно явственным, когда она смотрела, как он закапывал свои шпоры. В этот момент она ясно увидела, как высокий человек с такими же темно-рыжими во­лосами, как у него, казавшийся ей сильным и властным, но добрым, дал ему эти шпоры. Воз­можно, это было, когда его посвящали в рыцари? И кто это был? Его отец?
– Да, его отец, – подтвердило Предвиде­ние.
Пока рыцарь закапывал свои доспехи, она вдруг увидела множество людей: молодых де­вушек, вероятно, его сестер, молодого человека, должно быть, брата, мать и отца, а также не очень ясно различимую картину какой-то окутанной ту­маном земли, лошадей, горожан и, наконец, зам­ка. И надо всем этим царил дух любви, молодос­ти, силы и счастливых и веселых перепалок между юными существами. Читая таким образом его мысли, она поняла, что он не был таким избало­ванным и испорченным, как ей показалось внача­ле, и что он даже не сознавал, как красив.
Его меч все еще при нем, говорила себе Идэйн, пробираясь по каменистой тропинке. В конце кон­цов, самое главное для него – это меч.

Много позже они миновали горный перевал и оказались в небольшой долине, где паслось стадо овец. Пастуха видно не было. Они слышали, как он созывает свое стадо, до них доносился лай со­баки. Магнус отдал Идэйн свой меч и осторожно заскользил по травянистому склону, чтобы ук­расть меховой мешок, в котором, судя по запаху, был обед пастуха.
Обратно вверх по склону Магнус бежал бе­гом. Лесок здесь был не слишком густым, а пото­му не слишком надежным укрытием. Теперь им хорошо был слышен лай собаки, возмущенной втор­жением невидимых захватчиков.
Они изо всех сил помчались по горной тро­пинке, которая вела на север, и скоро морское по­бережье осталось далеко позади. Они бежали до­вольно долго и оказались далеко от долины, где паслись овцы. В конце концов, обессилев от бега, они скатились вниз по склону довольно крутой ло­щинки, поросшей рябинами и остролистом, по дну которой бежал мелкий и стремительный ручей.
– Ты оставил ему серебряную монетку? – спросила, задыхаясь, Идэйн, думая о пастухе, ос­тавшемся без обеда.
Он изумленно взглянул на нее:
– Да. И заодно посвятил его в рыцари. Гос­поди! Неужели ты думаешь, что я должен был за­явить ему о нашем присутствии, оставив серебря­ную монетку?
Идэйн промолчала и подумала, что, вероятно, он прав и им следует хорониться и от обычных людей, и от разбойников, которые наверняка должны были им встретиться, и искать то, что один норманн мог бы счесть приютом у другого норманна, а значит, безопасным местом. Кажется, Магнус был уверен, что в этих краях есть не­сколько наделов, пожалованных шотландским ко­ролем нормандским рыцарям.
Идэйн опустилась на колени и пила из ручья до тех пор, пока у нее не перехватило дыхание. Вода была чудесной, даже нужнее пищи. С того момента, как она проснулась с полным морской соли ртом, она так сильно страдала от жажды, что боялась умереть.
Идэйн присела и вытерла губы тыльной сто­роной ладони. Молодой рыцарь отогнул овечью шкуру, в которую был завернут обед пастуха, и замер, глядя на покрытый странными прожилками белый шар, оказавшийся внутри.
Если бы Идэйн саму не терзал смертельный голод, она бы рассмеялась при виде выражения его лица.
– Что это? – спросил Магнус таким тоном, будто не мог поверить глазам своим. Или обоня­нию. – Да хранит нас Святой Георгий! Конечно, это несъедобно!
И в эту минуту Идэйн поняла, что красивый молодой рыцарь никогда в жизни не испытывал голод. По крайней мере настолько, чтобы есть грубую крестьянскую пищу. Она снова присела на корточки.
– Тебе ведь случалось есть пудинг из мяс­ных обрезков, – сказала она. – Это то же са­мое. Только туда добавлена ячменная и овсяная мука, а приготовлен он в овечьем желудке.
– Приготовлен в овечьем желудке, – про­бормотал Магнус. – Мне доводилось есть сви­ные и говяжьи рубцы. Это мое любимое блюдо. Но этот пудинг ни на что не похож.
Он взял пастушеский пудинг, понюхал его. Идэйн заметила, что он вздрогнул и отшатнулся.
– Матерь Божия! А ты-то откуда знаешь? Ты уверена, что это то, о чем только что сказала?
Идэйн пожала плечами.
– Все, кто живет на этом побережье, знают, что такое хаггис . Пастухи готовят его после того, как зарежут овцу. Они даже говорят, что он долго и хорошо сохраняется. Иногда они весь сезон, когда пасут овец, питаются хаггисом. Просто за­рывают его в…
– Неважно, – торопливо ответил Магнус. – Можешь больше не просвещать меня на этот счет.
Он срезал верхнюю оболочку и осторожно от­резал себе кусок. Положил в рот, подержал неко­торое время, потом наконец решился проглотить. Со все еще недоуменным выражением лица отре­зал еще кусок и предложил ей.
Идэйн взяла его и тут же съела. Она была го­лодна, к тому же пастушья еда была для нее не внове. Когда она жила в монастыре Сен-Сюльпис, иногда горцы уделяли сиротам часть своей пищи. Обычно это случалось по осени, когда пас­тухи пригоняли на убой свои стада.
И все же хаггис был не столь сытной едой, как твердая колбаса, которую шотландцы изготов­ляли из овечьих кишок, набивая их мясными об­резками, приправляя диким чесноком и мукой из желудей. Такую пищу можно было хранить меся­цами и в любую погоду. Пастуха легко можно бы­ло отличить по одежде, потому что после такой трапезы он мог сколько угодно находиться на вет­ру в одной рубашке и никакой холод не был ему страшен.
После того как они поели и напились из ручья, рыцарь снял плащ и повесил его на ветку дерева.
– Мы должны попытаться смыть соль с одежды и кожи, – сказал он. – Если не сделаем этого, кожа воспалится и будет зудеть. Моряки предупреждали меня об этом.
Он подошел к ручью, сел на берегу и стянул сапоги. Потом перешел ручей вброд, снял камзол, но меч оставил на поясе, пока не скрылся из виду.
Идэйн последовала за ним к воде, радуясь возможности вымыть руки после хаггиса. Она тоже сняла плащ и, вздохнув, повесила на дерево.
По правде говоря, для купания было слишком холодно. Даже и подумать было страшно о том, чтобы снять одежду на таком ветру. Вода в ручье была ледяной. Но влажное, пропитанное солью платье и шерстяная нижняя сорочка Идэйн прилипали к телу, поэтому она медленно распустила шнуровку платья, и оно скользнуло в ручей.
Глядя на платье у своих ног, Идэйн гадала, как ей удастся согреться, пока высохнет одежда. Даже стоять под лучами солнца было явно недо­статочно, чтобы согреться, и Идэйн дрожала от холода.
Она сняла сорочку и бросила ее туда же, куда и платье. Если ее одежда хоть когда-нибудь вы­сохнет, она по крайней мере будет чувствовать себя чистой и ей будет удобно.
Набрав воду сложенными лодочкой руками, она плеснула ее себе на ноги, пытаясь не вскрикнуть от холода, потом вымыла плечи и руки до локтей. Наконец дошла очередь до груди и живо­та, но тут уж ей не удалось удержаться от крика, а потом, поливая свое тело, она глухо стонала.
Но, Боже милостивый, несмотря на все уси­лия, соль все-таки не смывалась. Даже после того как она попыталась оттереть тело песком, Идэйн чувствовала, что кожа ее осталась липкой.
Она взяла из ручья свою сорочку и выжала ее, потом воспользовалась ею, чтобы вытереть те­ло. Кожа зудела, и, где бы она ни дотронулась до нее мокрой тканью, та становилась красной, как дикое яблоко. Но в конце концов липкую мор­скую соль все же удалось смыть.
Дрожа, как в лихорадке, Идэйн начала топ­тать свое платье, стараясь таким образом выда­вить из него соль, потом подняла, выжала и бро­сила его на берег. Теперь на ней оставались только полотняные панталоны, доходившие до колен. Красными окоченевшими пальцами она развязала ленты и тесемки и сняла их.
Чтобы вымыть из них всю соль и отстирать до белизны, было недостаточно их топтать, но Идэйн уже так замерзла, что ей просто пришлось спля­сать на них джигу, чтобы не окоченеть совсем. Ее ноги, стоявшие в ледяной воде ручья, настолько замерзли, что она почти не чувствовала их.
Близился полдень, и солнце медленно плыло по небу. То место в ручье, где стояла Идэйн, ока­залось в тени. Ветер стонал и завывал в ветвях де­ревьев, и от этого руки и ноги девушки покрылись гусиной кожей.
Идэйн принялась выплясывать, высоко поднимая колени, как делают танцующие пастухи.
Ноги ее молотили по лежащим в воде панталонам. Она хлопала в ладоши и трясла над головой руками, но после нескольких минут такого танца сердце ее бешено забилось. Все тело ее горело, и те­перь она уже чувствовала пальцы ног.
Панталоны были основательно отстираны и выполосканы, но Идэйн не останавливалась. Свя­тые угодники! Она убедилась, что если будет про­должать свою пляску, то согреется совсем, и пото­му продолжала кружиться.
Идэйн пришлось остановиться, чтобы передо­хнуть, но теперь ей стало гораздо теплее. Она на­деялась, что не порвала свои панталоны настоль­ко, что их уже невозможно будет починить.
Остановившись на мгновение, она почувство­вала, что не одна здесь, и обнаружила его. Ры­царь, босоногий и одетый только в обтягивающие штаны, стоял в ручье недалеко от нее с обнажен­ным мечом в руке.
Волосы его были еще влажными и ниспадали на плечи темно-рыжими прядями. Он, оцепенев на месте, не сводил глаз с Идэйн, будто набрел на лесного духа или увидел привидение.
– Я слышал, ты кричала, – сказал он хрипло.

6

И это было правдой: Маг­нус подумал, что на девушку кто-то напал. Он ус­лышал ее крики и, поспешно натянув штаны на мокрое тело, побежал к ней, как безумный, вообразив, что на нее напали дикие шотландцы. В мыслях он уже видел, как они срывают с нее одежду, швыряют на землю и, возможно, уже удовлетво­ряют свою похоть.
Вместо этого он увидел такую сцену, от кото­рой потерял дар речи. Здесь, посреди ручья, в сердце шотландских гор, перед ним предстало зрелище, какого ни один добрый христианин в ми­ре и вообразить не мог. И уж, конечно, ничего подобного нельзя было представить при ярком днев­ном свете.
От этого видения волосы на голове вставали дыбом, потому что, как ему было известно из древних легенд, такие ручьи населяют русалки.
Он увидел духа, явившегося к нему из древ­них языческих времен и, должно быть, исторгну­того адом: это существо бешено кружилось в ка­ком-то демоническом танце. И в то же время этот дух, стройный и золотоволосый, совершенно нагой и невероятно прекрасный, в неверном мерцании света под деревьями молотил себя руками, изда­вая при этом пронзительные крики.
Прошла минута, прежде чем Магнус понял, что принял их за крики о помощи.
И в ту же секунду водяной или лесной демон увидел его и остановился. Идэйн смотрела на не­го, задыхаясь, расширенными от ужаса глазами, и, видимо, была слишком удивлена и напугана, что­бы прикрыть свое тело.
Единственная мысль, которая мелькнула в этот момент в оцепеневшем мозгу Магнуса, была: «Она нагая!»
Здесь перед ним по щиколотку в горном ручье, освещенная осенним солнцем, пятнами падавшим на ее тело сквозь ветви деревьев, стояла женщина с самым прекрасным телом, какое он когда-либо видел.
«Неудивительно, – подумал он, – что я принял ее за русалку!» И снова то странное чув­ство, что охватило его минуту назад, вернулось, и волосы у него на затылке встали дыбом.
И пока она так стояла, неподвижная, словно статуя, с изумрудными, широко раскрытыми гла­зами, его жадный взор впитывал ее красоту: золо­тистую кожу, стройное тело, столь совершенное и прекрасное, с выступающими грудями и порозовевшими от холода сосками, тонюсенькую талию и изящный изгиб бедер. А длинные ноги были таки­ми, что любой святой монах, запертый в келье мо­настыря, увидев их, не смог бы не соблазниться ею.
Видение содрогнулось от холода, и чары раз­веялись. Идэйн стремительно повернулась к бере­гу, где лежала ее одежда, но Магнус опередил ее. «Она наложница де Бриза», – напомнил он себе, загораживая ей путь. Он только хотел дотронуть­ся до нее и убедиться, что она не видение, а живая женщина. Дух вод и долин зачаровал его. Никог­да в жизни он не видел столь ослепительно пре­красной женщины.
Магнус протянул к ней руку и коснулся ее хо­лодной, как мрамор, совершенной груди. С розо­вого соска свисала капля воды. Не задумываясь, он дотронулся до него кончиком пальца.
Идэйн стояла совершенно неподвижно, только повернула к нему голову и теперь смотрела на него своими сверкающими изумрудными глазами. – Нет, – прошептала она. – Нет, не сможешь этого сделать.
Магнус не решился ответить, боясь, что голос изменит ему; кровь бешено шумела у него в ушах. Не могу? Он знал, что может и сделает это! Достаточно было одного прикосновения к ней, чтобы он весь воспламенился!
Он не мог выбросить из головы де Бриза и, призывая в свидетели всех святых, твердил себе, что она слишком хороша для мелкого рыцаря из числа вассалов лорда Честера. Слишком изыскан­на и ослепительно хороша. Даже если у де Бриза была ревнивая жена, он не мог себе представить, как у этого человека хватило сил отослать ее.
И каким-то образом волшебное видение ока­залось в его объятиях. Магнус прижал ее к себе и почувствовал ее шелковистое, влажное и холодное после купания тело рядом со своим полуобнажен­ным. Этого он уже вынести не мог.
Магнус со стоном нашел ее нежные податли­вые губы. Его собственные губы дрожали от же­лания ощутить ее сладость, ему хотелось про­глотить ее. Их соприкоснувшиеся губы вызвали пожар в них обоих, и она слабо, приглушенно застонала. Отстранившись, он посмотрел ей в лицо и прочел в ее глазах изумление. Но размышлять об этом не было времени.
– Пойдем, – сказал он хрипло, – мы не можем заниматься этим здесь, в ручье. Позволь мне найти для тебя место получше.
Он наклонился к ней, поднял ее на руки и понес на берег, потом нашел освещенное солнцем место и уложил ее туда. Магнус был не в силах больше ждать. В мгновение ока он освободился от своих мокрых штанов и пояса с мечом.
Даже на солнце было холодно. Ветер гулял по их обнаженным телам. Но лежащая перед ним прекрасная нагая девушка, освещенная ярким со­лнечным светом, воспламенила кровь Магнуса так, что ему показалось, она сейчас закипит. Ког­да он встал перед нею на колени, она бросила ис­пуганный взгляд на его тело ниже пояса и, впечат­ленная его мощью, закрыла глаза руками.
– Солнышко, – умолял он ее, – не надо бояться, не закрывай глаза!
Черт возьми! А как же выглядел де Бриз, когда обнажал свои чресла? Она не должна была бы так странно вести себя.
И что она надеялась увидеть, когда загляды­вала ему в штаны? Если она опасалась уродства, то уже он-то, конечно, мог рассеять ее страхи. Кроме единичных жалоб на слишком большие размеры его мужского естества, все остальные дамы находили его вполне нормальным и совер­шенным по форме.
Кроме того, говорил себе Магнус, ни одна из замужних женщин и служанок, с которыми ему приходилось делить ложе при дворе Честера, не возражала и не жаловалась. Напротив, были сре­ди них такие, кто был маниакально привязан к ин­тимным частям его тела, и ему приходилось при­бегать к дьявольским уловкам, чтобы избавиться от них. Но, Господь свидетель, ему никогда не встречалась женщина, которая не могла бы выне­сти вида его мужских достоинств. Для женщины бывалой наложница де Бриза вела себя до стран­ности робко.
Ободряюще улыбаясь, Магнус опустился рядом с ней и в течение нескольких полных бла­женства минут целовал и ласкал ее прелестное те­ло. Его страсть все возрастала и становилась чуть ли не мучительной. Он взял в ладони ее прелест­ные груди и целовал их, потом слегка прикусил эти розовые бутоны и услышал, как она с трудом выдохнула воздух.
– Это тебя возбуждает? – шепнул он. – Радость моя, я только хочу доставить тебе на­слаждение. Скажи, если что-то из того, что я де­лаю, тебе неприятно, я тотчас же перестану.
Казалось, она его не слышит. С ее губ слетел легкий сладострастный стон, когда его рука скольз­нула между ее бедер, а кончиками пальцев он при­нялся ласкать ее самое чувствительное место. Магнус почувствовал, что сам сгорает от желания. В этой лихорадке ему подумалось, что никогда за все время своего общения с женщинами он не встречал ни одной, которая так сильно и так бы­стро воспламенила бы его. Она лежала в его объ­ятиях, готовая сдаться, и ее похожие на драгоцен­ные камни глаза были прикрыты тяжелыми веками. Она раскрыла для него свое тело, как раскрывает­ся трепетно цветок, и он не мог ошибиться, когда угадал в ней ответную страсть. Ее рука провела по его затылку, нежно лаская, а бедра ее сомкнулись вокруг его бедер.
Он был уверен, что она желала его. И все же она так мало походила на опытную и искусную куртизанку. На мгновение Магнус почувствовал себя польщенным. Он взял приступом эту прекрасную и опытную жрицу страсти и вызвал в ней такое же­лание, что она не в силах была прибегать к ухищ­рениям.
– Магнус, – прошептала она, все еще не открывая глаз.
Он не помнил, чтобы называл ей свое имя. Но это не имело значения.
– Дорогая, прелесть моя, – бормотал он. – Я хочу любоваться твоим прекрасным телом. Я хочу, чтобы ты получила наслаждение от моего.
Магнус всегда и всем женщинам говорил с не­значительными вариациями одно и то же. Его руки скользнули под ее округлые ягодицы, и он слегка приподнял ее. Голова его кружилась. Она была восхитительной – нежной, но пламенной. И через несколько секунд он преодолеет этот же­ланный предел, эти врата любви и нырнет в глу­бину ее тела. Он не в силах был больше медлить. Он поцеловал ее со всепоглощающей страс­тью, искусно вошел в нее и услышал ее судорож­ный вздох. Он чувствовал, как крепко обнимают его ее руки. Тело ее выпрямилось и прижалось к нему, будто они собирались совершить вместе еще одно морское путешествие, испытать еще одно ко­раблекрушение, и они должны были крепко дер­жаться друг за друга, чтобы выжить.
Уже одно это должно было насторожить его. На мгновение Магнус подумал, что должен отсту­пить, проявить осторожность, но было уже поздно.
Он почувствовал, что преграда между ними рухнула, но это не было похоже ни на что, пережитое им прежде. И он испытал потрясение, от которого зазвенело в ушах. Прежде чем он смог понять свою ошибку и отказаться от дальнейшего сближения, какая-то сила овладела его плотью, и в мгновенно сменяющихся то жаре, то холоде он почувствовал, будто его тело разлетается на бес­численные осколки, и это было чудесное ощуще­ние, сладостное, ослепительное, пронзающее каж­дый нерв в его теле. Как яркие краски. Как музы­ка. Наслаждение будто взорвало его мозг и его чресла.
В судорогах наслаждения Магнус наполнил ее желанную теплую плоть своими жизненными со­ками. Он не почувствовал, чтобы она отшатну­лась, не услышал протеста, крика. И все же знал, что случилось.
И прежде чем он смог овладеть своими мыс­лями и чувствами – если он вообще мог это сде­лать в такой момент, когда конвульсии страсти со­трясали его тело, – это мучительное и сладост­ное ощущение разлилось по всему его телу из золотистой сердцевины ее плоти, в которой он утопал. Это ощущение было потрясающим, как удар молнии.
Магнус не мог заставить себя остановиться. Он чувствовал, что тело и плоть его наполняются все более сильным, все более требовательным же­ланием, и тело его снова потонуло в невидимом искристом звездопаде. Ему казалось, что он парит над землей, а золотоволосая девушка парит вместе с ним среди ослепительных звезд и слепящих лучей солнца. Он все еще был с ней единым це­лым, они обладали друг другом, она им, как и он ею, все еще горящие огнем желания. Она казалась ему вечным неугасающим пламенем, охватившим его тело, он слышал ее слабые стоны, он ощущал вкус ее языка во рту, а ее ноги крепко обвивали его талию.
Качаясь на волнах страсти, он все же пони­мал, что это не может продлиться долго. Магнус слышал свои собственные стоны, ее нежный тихий вскрик, когда оба они достигли пика наслаждения. Это продлилось всего лишь один великий опусто­шающий момент. Потом он почувствовал, что земля кружится, звезды, солнце и луна встали на свои места в этом неземном золотистом отблеске уже угасающего сияния.
Все было кончено. И он не мог в это пове­рить. Он потряс головой, все еще тяжело дыша. Никогда он не испытывал ничего подобного и те­перь не мог дождаться, когда будет обладать ею снова. Он склонился к ней влажным телом и неж­но поцеловал в губы.
И засмотрелся на нее. Она тоже была влаж­ной, и волосы ее были растрепаны, глаза закрыты, а нежные губы припухли от его жгучих поцелуев.
Где они? Магнус был уверен, что их страст­ные любовные объятия невозможны на берегу ручья в неизвестном ему месте в диких необжитых землях Шотландии.
Господи, подумал он, поднимая свою еще за­туманенную голову, в ноябрьском ветре явственно чувствуется аромат летних цветов! И, если зрение не обманывает его, в воздухе вокруг них танцуют золотистые пушинки, и их все еще окутывает туман только что пережитого наслаждения. Пока Магнус, не веря своим глазам, смотрел на эти золотистые пушинки, они унеслись прочь и исчезли. А секундой позже ветер коснулся своим дыханием его обнаженных лопаток, и его будто окатили ведром ледяной воды. Магнус содрогнулся, и девушка, все еще лежавшая в его объятиях, поше­велилась. Вздрогнув, он отстранился от нее. Она открыла глаза.
Этот изумрудный блеск и раньше зачаровы­вал его, длинные ресницы, густые, как блестящий мех, лежали на щеках, оттеняя их белизну. Но те­перь Магнус осознал, хотя голова его все еще шла кругом, что эта девушка обладает способностью околдовывать мужчин. Потому что теперь она улыбнулась.
Он еще ни разу не видел ее улыбки. А уви­дев, потерял дар речи. Улыбка эта была такой же золотистой, такой же лучезарной, как и их восхи­тительные любовные ласки. Он оставался без­молвным и недвижимым, когда она слегка приподнялась и поцеловала его, едва коснувшись его губ.
– Магнус, – выдохнула она. – Как чудес­но и странно, Магнус, что я здесь, в твоих объ­ятиях.
Он почувствовал уже знакомое беспокойство, когда она назвала его по имени.
– Лежи спокойно, – сказал он.
Магнус поднялся и принес свой плащ, который повесил на дерево. Он уже почти высох и был теплым от солнца.
Она села, но он торопливо встал возле нее на колени и, сложив плащ, укутал им их обоих, и они снова опустились на сухие палые листья. Она по­ложила руки ему на грудь, чтобы согреть их, и, прижавшись, устроилась рядом. На них не было одежды, а их обнаженные тела были сплетены во­едино, и потому они скоро согрелись и почувство­вали себя уютно.
Магнус смотрел вверх сквозь ветви деревьев и размышлял. Ему приходилось бывать со многи­ми женщинами, с тех пор как он достиг возмужа­ния, но среди них не было ни одной похожей на эту. Он уже страшился мысли о том, что при дворе графа Честера кто-нибудь пожелает взять на себя заботы о ней.
Боже милостивый и Пресвятая Дева, думал он, с каждой минутой его жизнь усложнялась! Как он смог бы лишиться этой ангельской красо­ты, когда каждый мужчина, не достигший девя­носта лет, будет ослеплен ею, когда они пережили вместе кораблекрушение и почти неминуемую смерть? Господи Иисусе! Когда он лишил ее не­винности?
Он ничего не знал о ней, если не считать, ко­нечно, недавно приобретенных интимных знаний, исторгаемых в экстазе тихих стонов желания. Ощущение ее прикосновения к его интимным час­тям тела. Обладание ее горячей влажной сладострастной плотью. Но не только он обладал ею. Она тоже обладала им. И воспоминания о ней, прекрасной, как лесной дух, как лесная богиня, танцующей в ручье и нагой, как в день рождения, еще жили в нем.
Она не была наложницей. Каким же он был дураком, что подозревал это. А теперь, подумал Магнус и чуть не застонал во весь голос, когда он привезет ее в Честер, при дворе наверняка най­дутся такие, кто захочет сделать ее своей любов­ницей.
От этой мысли его охватило словно январским морозом. Иисусе сладчайший, он будет ответст­вен за это! Если бы не его глупость, она до сих пор осталась бы непорочной.
И все же он должен был привезти ее с собой, потому что без ее помощи не было другого спосо­ба объяснить причину несчастного путешествия. А теперь, после того как он занимался с ней лю­бовью и испытал блаженный экстаз, подобный которому редко кому удается испытать, эта прекрас­ная девушка стала его и блаженством, и проклятием. Возможно, ему следует жениться на ней. Эта мысль вызвала у него мучительную физи­ческую боль. Он прекрасно сознавал, что она бы­ла совсем не такой девушкой, на которой ему бы позволили жениться родители: им не нужна была сирота из монастыря, расположенного на краю света, на границе с дикими землями. Боже милос­тивый и Пресвятая Дева! Неужели он ласкал и обнимал этого ангела во плоти, чтобы его семья отвергла ее! Магнус проклинал себя: он просто сделал из нее шлюху. Магнус посмотрел на нее, так доверчиво прильнувшую к нему.
– Замечательный Магнус, удивительный Магнус, – засыпая, сказала она. И слова эти были для него, как нож в сердце. Девушка спала в его объятиях. А он ощущал такую боль, что готов был заплакать. Ему хотелось разбудить ее и спросить: «Откуда ты яви­лась? Что за странное волшебство следует за то­бой по пятам? Почему ты знаешь заранее о том, что должно случиться? И неужели тебе ничего не­известно о твоем происхождении, кроме того, что ты сирота, подброшенная в монастырь на попече­ние монахинь?»
В том месте, где они лежали, было тепло. И еще теплее оттого, что он держал ее в своих объятиях. Магнус оперся подбородком о ее золо­тистую голову и ощутил цветочный аромат ее волос. Какие бы печальные мысли его ни осаждали, оба они были все еще безмерно усталыми после страшного кораблекрушения. Он чувствовал, как усталость наваливается на него. И закрыл глаза.
Через некоторое время Магнус проснулся, будто его ударили. Солнце садилось, и ветер стих, но стало холоднее. Он тотчас же понял, что де­вушки нет рядом с ним. Магнус вскочил, чувствуя всю нелепость того, что находится здесь, обнаженный, в пустом лесу при свете угасающего дня. Сначала надо найти свою одежду. Должно быть, Идэйн ушла недалеко.
Он бросился к ручью, думая, что она, вероят­но, тоже пошла за одеждой. По пути к ручью он нашел свои штаны, которые бросил раньше, и надел их. Нашел камзол и кожаный жилет, который повесил на рябине.
– Идэйн! – позвал он. Потом снова не­громко окликнул ее, опасаясь, что рядом может оказаться кто-то чужой.
У ручья ее не было. Он повернул обратно, ду­мая, что, возможно, она направилась в лес по ес­тественной надобности. Или за ягодами. Или еще за чем-нибудь.
Магнус почувствовал, как в груди его от стра­ха образовался тугой ком. Возможно, она ушла, чтобы найти свое платье и одеться, потому что ве­черело и скоро должна была наступить ночь. Она обязательно вернется.
После того, что случилось с ними этим золо­тистым днем, после того, что они пережили вмес­те, было бы безумием думать, что она могла убе­жать в неведомую страну и оставить его.
Магнус был уверен в этом. До того, как уви­дел утоптанную землю возле ольхи и отпечатки копыт неподкованных лошадей, где ее схватили и увезли.

7

Как только Асгард де ля Герш покинул покои верховного судьи и намест­ника в Эдинбургском замке и вышел на шумную, запруженную путниками дорогу в город, к нему тут же подошел молодой человек, одежда которо­го не вызывала сомнений в том, что он пристав ордена тамплиеров.
– Сэр Асгард? – осведомился юноша и приветствовал его, как положено младшему в орденской иерархии. На его белом плаще только одна окаймлявшая ворот красная полоса свидетельствовала о том, что он тамплиер. Из рыцарей, приставов, капелланов и слуг Ордена Бедных Ры­царей Святого Храма Соломонова только рыца­рям разрешалось носить красный крест спереди и сзади на их белых верхних одеяниях.
Пристав, которому не могло быть больше двад­цати лет, старался выглядеть как можно строже.
– Брат Тристан де Монтвилль к вашим ус­лугам, сэр. Я послан, чтобы проводить вас в мест­ное отделение ордена.
Асгард кивнул: это разрешало проблему поис­ков гостиницы или постоялого двора. Он даже не ожидал, что его так быстро встретят и так радуш­но приветствуют.
Хотя он полагал, что было бы вполне логич­ным разыскать отделение ордена тамплиеров в Эдинбурге. Король Уильям Лев ввел столько но­вого в своей стране, связанного с нормандскими французами. Почему бы здесь не появиться и тамплиерам?
Кроме того, подумал Асгард, когда молодой человек вел его по узким улочкам Эдинбурга, вне всякого сомнения, король Уильям нашел хорошее применение деньгам тамплиеров. В то время каж­дое отделение ордена тамплиеров было в то же время и банком. Исконная задача рыцарей орде­на – защита путешественников в Святой Зем­ле – привела к тому, что они брали на хранение деньги пилигримов и отправляли в Европу; когда это требовалось, производили их обмен и в конце концов стали заниматься тем, что обеспечивали их вложение с выгодой для вкладчика, а также ссужали деньгами европейских монархов. В конце концов в христианском мире сложилось стойкое убеждение, что лучше брать деньги взаймы у воинственных монахов Святой Земли, чем у менял и ростовщиков-евреев. Или, того пуще, – хитрых итальянцев.
– Давно здесь отделение ордена? – поинте­ресовался Асгард.
Пристав повернулся к нему:
– Достаточно давно, чтобы творить волю Божию и пользоваться Божиим благословением, брат мой.
Асгард едва удержался, чтобы не фыркнуть. Он не мог не вспомнить себя в этом возрасте: в те времена он до кончиков ногтей был полон такой же набожности. Хотя, будь он проклят, он не припоминал, что был таким же самодовольным.
По узким улочкам города стлался туман. Ас­гард поплотнее запахнул плащ, продолжая раз­мышлять по дороге о том, что случилось за пос­ледние двенадцать лет. Казалось, в возрасте этого малого он знал уже все, но выяснилось, что ничего он не знал. Старый тамплиер брат Роберт был единственным, кто разговаривал с ним, когда Ас­гард изъявил желание вступить в орден. В то вре­мя Асгард был зелен и надменен и не понял, что имел в виду старик, когда сказал ему: «Ты пре­тендуешь на великие свершения, желая стать храмовником, но пока еще тебе неизвестны строгие правила ордена. Ты видишь нас со стороны, хоро­шо одетых, хорошо вооруженных, на добрых ко­нях, но ты не представляешь себе суровых ограни­чений и аскетизма, которых требует служение ордену. Потому что, когда тебе хочется быть на берегу моря, ты оказываешься далеко от него, и наоборот. Когда тебе будет хотеться спать, при­дется бодрствовать, когда ты будешь голоден, придется поститься. Можешь ли ты вынести это во славу Господа и ради спасения своей души?»
Впереди Асгарда пристав трусил рысью на своей лошадке по рыночной площади. За город­скими стенами отсюда можно было видеть осен­ние поля.
– Мы живем не в Эдинбурге, сэр Асгард, – сообщил ему юноша. – Мы разместились за го­родом, там, где есть земля, чтобы выращивать хлеб и овощи, и где можно практиковаться в обра­щении с оружием.
Асгард разглядывал затылок молодого чело­века, прикрытый шлемом.
Обратиться в орден тамплиеров с просьбой быть принятым в его члены было просто: человек для этого должен был верить в правоту святой ка­толической церкви, быть рожденным в законном браке и происходить из семьи рыцарей, а также быть холостым, не состоять в других святых орде­нах, не ведать сомнений, оставаться сильным те­лом и духом и не пользоваться недостойными ме­тодами, дабы получить доступ в орден, например, никого не подкупать.
Все это звучало достаточно просто. Многие юноши, жившие на севере Франции, соответствовали этим требованиям и могли вступить в орден тамплиеров, особенно это касалось младших сыновей в семье, каким был сам Асгард. И, Пресвятой Боже, как он хотел этого! Как мечтал об этом! Ни о чем другом он и не помышлял с двенадцати лет. Тамплиеры в те времена казались ему подоб­ными богам.
И, когда наступил желанный день, Асгард опустился на колени перед братом в своем отделе­нии ордена и принес клятву повиновения магистру ордена в далекой Святой Земле и всем братьям высшего ранга, он поклялся хранить целомудрие, а также соблюдать все обычаи и предписания ор­дена, не иметь собственности, охранять, защищать и расширять Королевство Иерусалимское и ни­когда не допускать, чтобы христиан убивали или несправедливо лишали имущества. Он поклялся также никогда не покидать орден без разрешения. Когда брат Гуго поднял новоиспеченных ры­царей с колен и надел на них белые с красными крестами плащи тамплиеров, поцеловал их и при­ветствовал их в новой жизни, Асгард испытал подлинный восторг, близкий к священному экста­зу. Для него это и впрямь означало новую жизнь! Теперь же он не мог думать о тех временах без глубокой горечи.
Безгрешный, невинный, ничем не запятнан­ный и в столь юном возрасте – о Господи и Пре­святая Дева Мария! Что ему было нужно от этой новой жизни? Сейчас он испытывал жалость к юному дурачку, каким был тогда. Как глупо было с его стороны настолько увлечься своим новым поприщем! «Новая жизнь» для двадцатилетнего человека, даже еще не познавшего женщины, еще не отрастившего бороды, если не считать скудной растительности на щеках, столь хорошо игравшего на арфе и флейте, что его никто не мог в этом пре­взойти, но еще не пролившего в сражении ни капли крови.
И он не знал, как все обернется, когда вместе с другими юными рыцарями вошел в комнату, где все они разделись донага перед братьями, и те дали им по две рубашки, по кафтану с длинными рукавами, по две пары башмаков и штанов и длин­ную верхнюю одежду особого покроя, а также ка­пюшоны, по два плаща, зимний и летний. Зимний был подбит овечьей шерстью. Сверх того им пола­гались кожаный пояс, шапка и шляпа. К этому прилагалось еще по два полотенца, постельное белье, латы, шлем, поножи и белый верхний плащ с красными крестами, меч, копье и щит, по три ножа, один из которых предназначался для еды. Каждый молодой рыцарь получал трех лошадей, в то время как приставам и солдатам полагалось только по одной лошади.
Стоя в холодной и голой комнате казарм отде­ления ордена в Фалэзе под взглядами братьев-тамплиеров, устремленными на него, Асгард по­нимал, что, несмотря на страх и охватившую его дрожь, он станет воином милостью Божией, мона­хом и членом ордена, столь благородно посвятившего себя служению Христу и защите Святого Храма, и что вера его никогда не пошатнется.
Его несчастье, конечно, заключалось в том, что он не слишком внимательно слушал брата Гуго, говорившего, что тамплиер никогда не будет принадлежать себе и что, когда ему захочется спать, ему придется бодрствовать, а когда он бу­дет голоден, поститься, и что, когда он захочет ос­таться во Франции, его пошлют в кровавый кош­мар за море, в Святую Землю, не только погряз­шую в пороках и коррупции, войне и жестокости, но в чудовищных тайных преступлениях самих рыцарей Святого Храма.
Асгард не мог точно вспомнить, когда его ох­ватила эта душевная болезнь. Возможно, в Акре. А может быть, когда он впервые ступил на берег Палестины.
Пристав осадил коня и повернулся, чтобы взглянуть на своего спутника. Асгарду показа­лось, что юноша что-то сказал ему, но он не слу­шал его слов и не обратил на них внимания. Они уже выехали за ворота, прорубленные в высокой каменной стене, и колокол уже звонил, созывая к вечерней службе. Внезапно Асгард почувствовал голод и с удовольствием подумал о предстоящем ужине с братьями-тамплиерами.
Хотя его орден следовал правилу Святого Бе­недикта, рыцарям Храма дозволялось есть крас­ное мясо и всякую иную пищу, чтобы они могли сохранить и умножить свои силы. Единственная вещь, которой теперь с нетерпением желал Ас­гард, был хороший ужин. Раз командор, представитель ордена, разыскал его, значит, он каким-то образом узнал, что Асгард в Эдинбурге, хотя тот намеренно не сообщал о своей предстоящей по­ездке в Шотландию. Ему не хотелось отвечать на вопросы, которые, несомненно, будут ему заданы.

Ужин тамплиеров, сразу же после вечерней службы, проходил в молчании. Ели в огромной, отделанной камнем трапезной со сводчатым по­толком, от которого любой звук отдавался гулким эхом, будь то поглощение пищи, случайный скрип сапог по каменному полу или что-нибудь в этом роде. По тому, как собравшиеся за столом рыца­ри, их слуги и оруженосцы смотрели на Асгарда, он догадался, что им известна его репутация.
Он выпил маленькими глотками чашку козье­го молока вместо вина и теперь сидел, наблюдая за сотрапезниками. Братья-тамплиеры могли гла­зеть на него сколько угодно – это ничего не ме­няло. И менее всего, что они слышали о нем, Асгарде де ля Герше, великом крестоносце, которого сам Саладин назвал «подстрекателем франков» и как такового обрек смерти. Эту историю любили рассказывать.
Ту самую, что повествовала, как вождь сара­цин верил, будто в случае, если тамплиер Асгард де ля Герш будет взят в плен, осада Иерусалима захлебнется и что будто бы судьба этой осады за­висела только от одного тамплиера. От него. Трубадуры славили его по всей Европе. Они пели хвалу Асгарду де ля Гершу, величайшему рыца­рю-тамплиеру, равного которому никогда не бы­вало и не будет впредь.
Когда храмовники гуськом и в полном молча­нии направились в круглую часовню, командор взял Асгарда за руку.
– Пойдем в мой кабинет, – сказал он и увел Асгарда от остальных братьев, собиравшихся на ночное молитвенное бдение, по коридору в свою комнату.
– У нас, – сказал он заговорщическим ше­потом, – есть то, что ты ищешь.
Асгард отстранился и внимательно, в упор по­смотрел на командора. На мгновение ему пришла в голову безумная мысль, что тамплиеры держат здесь, в Эдинбурге, таинственную девушку, но уже в следующую секунду сказал себе, что он глу­пец.
Потребовалось несколько минут на то, чтобы зажечь маленькую глиняную лампу, стоявшую на столе командора. Облицованная камнем комната была полна вещичек, вывезенных с Востока. Хо­зяин подошел к медной жаровне и помешал угли, потом добавил еще углей из корзинки, стоявшей рядом. И лампа и жаровня были сарацинской ра­боты, как и украшавшие выбеленные стены гобе­лены с изображениями Христа и апостолов в ры­царских доспехах и верхом на боевых конях. Ком­ната представляла собой столь обычное для тамплиеров удивительное сочетание восточной эк­зотики с монашеским аскетизмом.
Можно сказать, подумал Асгард, что вкус тамплиеров представлен здесь во всей красе. Он сел на скамью, и командор налил ему вина из мед­ного сарацинского кувшина.
– Девушку, – отрывисто сказал он, – ищет не только английский король.
Асгард уклонился от ответа. Командор вер­нулся к столу. Это был норманн лет пятидесяти с небольшим, с бледными глазами, которые теперь буравили Асгарда.
– Скажи мне, брат, неужели ты полагаешь, что английский король мог бы послать тамплиера с поручением в Шотландию или любую другую страну и наше братство не узнало бы об этом?
Асгард опустил глаза и смотрел теперь в свою чашу с вином.
– Мне это приходило в голову.
Он знал только одно: что находится здесь по повелению короля, и не было нужды объяснять все в подробностях эдинбургскому командору ор­дена тамплиеров.
– Хм. – Его собеседник отвернулся, чувст­вуя себя уязвленным. – Генрих Плантагенет ско­ро узнает, что не очень-то мудро проявлять такую изворотливость. Посланец Великого магистра про­скакал через всю Францию, чтобы сообщить мне о твоем прибытии.
Итак, подумал Асгард, девушкой интересуют­ся не только король Генрих Английский и король Уильям Лев Шотландский, но и Великий магистр ордена тамплиеров. Страсти Господни! Кто же она такая, и что им всем за дело до нее?
– Великий магистр, – продолжал коман­дор, – интересуется этой девицей, которая, если верить монахиням монастыря Сен-Сюльпис, не иначе как святая. И король Англии Генрих наслы­шан о ней настолько, что пожелал послать знаме­нитого брата-тамплиера в королевство Уильяма Льва, чтобы доставить ее ему.
Асгард снова опустил глаза.
– Наше братство служит многим монархам, мой командор. И служит по-разному.
Асгард ощутил, как под воротом его плаща выступил пот, и это было весьма неприятное ощу­щение. Командор опустился на скамью и положил локти на стол. Он не снял белого верхнего плаща с красными крестами и не сбросил шерстяной на­кидки. Несмотря на раскаленную сарацинскую жаровню, в каменной комнате было не слишком-то тепло.
– Ясно, что они немногое тебе сказали, – заговорил он веско. – Впрочем, рассказывать-то особенно и нечего: все это только сплетни слуг и всякого сброда, который не может удержаться от болтовни, даже если монахини наложили на них обет молчания. Рассказы эти интригуют, но ве­рить им трудно. В одной такой истории говорится, что ребенка нашли возле монастыря и было ему не более двух или трех дней от роду, но девочка про­износила гораздо более внятные звуки, чем все новорожденные, с которыми монахини имели дело до той поры. И, разумеется, уже тогда она была несравненной красавицей.
Девочка росла и была такой послушной и ми­лой, что к тому времени, когда научилась ходить, все монахини обожали ее и не позволили отпра­вить ее в город, как повелевает обычай, чтобы там какая-нибудь бездетная семья удочерила ее. Они берегли девочку как зеницу ока и хотели оставить ее при себе. Они даже созвали специальное сове­щание, чтобы выбрать для нее имя. И перебрали множество имен, пока не нарекли ее Идэйн.
Асгард пробормотал:
– Это имя королевы Ирландии.
– Даже так? – Тамплиер бросил на него острый взгляд. – Так вот что это за имя! Но нет никаких свидетельств того, что девочка ирланд­ского происхождения. Должно быть, сестры сами все это выдумали. Они говорят, что, когда девочка стала достаточно взрослой и разумной, монахи­ни по своей глупости спросили ее, знает ли она, откуда явилась, и дитя ответило:
– С облаков.
Асгард поднял голову и посмотрел на собесед­ника.
– С облаков?
– Да, сестры клянутся, что именно так она и сказала.
У командора был очень раздраженный вид.
– Признаюсь, я думаю, что они рехнулись, эти бабы. История об облаках – всего лишь плод фантазии маленькой девочки. Сироты часто при­думывают разные истории о своем происхождении. Кроме того, невозможно, чтобы новорожден­ный ребенок знал, откуда он. Ба! Эта история с облаками только убеждает меня в нелепости всех остальных сплетен о ней!
Командор налил себе еще вина.
– Эти монахини провозгласили ее святой, – сказал он, вытирая рот тыльной стороной ладо­ни, – потому что они смертельно боялись на­звать ее как-нибудь еще. В конце концов лучше считать ее святой, чем ведьмой, верно?
– А есть еще какие-нибудь истории о ней? – спросил Асгард.
– Она подчиняет своей воле животных. Да, я знаю, что ты думаешь, но тому есть свидетели. В течение многих лет эта Идэйн занималась сиро­тами: она их наставляла, учила, следила, чтобы их кормили и чтобы им было хорошо. Еще рассказы­вают, что был там один бык, которого запрягали в телегу, и однажды он вырвался на волю и, так как был злобной тварью, мог наброситься на детей. Но девушка загородила их собой и, ласково разго­варивая с животным, успокоила его, и, взяв за рог, увела прочь.
Асгард улыбнулся.
– В свое время я видел, как укрощали лоша­дей и другой скот. Это не так уж сложно, если че­ловек привык обращаться с животными и умеет это делать.
– Умеет делать? – Собеседник повернулся к Асгарду и уставился на него. – Говорят, эта девица только посмотрела на это мычащее свире­пое животное, и оно упало на колени, будто его огрели обухом! Один только ее взгляд – и бык склонил перед ней голову.
Асгард выждал с минуту, потом сказал:
– Похоже, что добрые сестры монастыря Сен-Сюльпис обычные дела превращают в чудеса.
Командор покачал головой.
– Даже пастухи, приходившие в монастырь по делу, только и делали, что без конца болтали о ней. Что у нее есть некий дар – позвать челове­ка, и тот подчинится. Нет-нет, никто не будет клятвенно уверять в этом. Монахини словно в рот воды набрали, молчат, как устрицы, боятся, что к ним в монастырь слетятся полчища римских епи­скопов проводить расследование. Но крестьяне, которые работают на монастырь, шепчутся, что, когда девица зовет тебя, это похоже на тихий ше­пот тебе на ухо, и ты не можешь не повиноваться ему.
Асгарду и прежде доводилось слышать дико­винные истории о девицах, способных укрощать диких животных: весь христианский мир, как ему было известно, чтил этот символ – деву и едино­рога. Но тайный голос, которому нельзя противиться? Это что-то новое. И Асгард не мог удер­жаться от вопроса:
– Она что, околдовывает? Рассказывают ис­тории, что те, кто этим занимается, могут околдо­вывать после того, как полетают по воздуху на ветках дуба или ивы. Или после того, как заставят кур перестать нестись или коров давать молоко. Гм, скажите мне, а может девушка предсказывать будущее?
Командор поставил чашу и посмотрел на Acгарда.
– Суеверие и невежество – одно и то же, брат Асгард. Наш орден никогда не попустительствовал преследованию женщин, одаренных талантами, которые нелегко объяснить. Мы не употребляем слово «ведьма», пусть им пользуются вульгарные простолюдины. Однако много есть та­кого, что остается нам неизвестным о естествен­ных законах Божьего мира. Если бы ты был с на­ми на Востоке, тебе было бы ведомо, что братство всегда старалось вникнуть в тайны Господни, которых великое множество.
Асгард почувствовал, как у него слегка зазве­нело в ушах. От этих слов ему стало не по себе, да и на шее у него снова выступила испарина. Он мог бы сказать командору, что жил на Востоке. Разве Саладин не дал ему прозвище, ставшее известным всем? Да, этот человек прав: братство тамплиеров в Святой Земле не стеснялось вникать в тайны Господни. И до сих пор он не мог оправиться от ужаса, который эти изыскания внушали ему.
Командор заметил, что он вздрогнул, и удив­ленно поднял бровь.
– Старая рана, – быстро нашелся Асгард, – полученная при осаде Аккры. Она все еще беспо­коит меня. – И потом добавил: – Милорд, раньше вы сказали, что у вас есть то, что я ищу.
Командор подошел к столу.
– Верно, де ля Герш, что ты прибыл сюда из Лондона по поручению короля Генриха? И цель твоя – узнать побольше о послушнице монасты­ря Сен-Сюльпис?
Асгард кивнул.
– В таком случае знай, что после корабле­крушения ее похитила банда шотландцев, называ­ющих себя Санах Дху. Они служат своему вож­дю, некоему Константину из Лох-Этива. Они прислали ко мне гонца, чтобы сообщить, что их господин лорд Константин хочет, чтобы тамплиер, посланный королем Генрихом, явился к нему с вы­купом за эту девицу. Они знают, что она нужна английскому королю и что он готов заплатить за нее большой выкуп. Много больший, чем может заплатить Уильям Лев, владеющий только коро­левством Шотландия и потому много беднее анг­лийского короля. Девушку держат в башне-форте на другой стороне залива. Это в каких-нибудь пя­тидесяти лье отсюда.
Асгард медленно поставил свою чашу, пыта­ясь собраться с мыслями.
– Почему бы им не привезти ее сюда? Вы­куп можно заплатить и по эту сторону залива.
– Выкуп – пятьдесят золотых крон. Тамплиер сложил губы так, будто собирался свистнуть.
– Пятьдесят крон? Да они рехнулись! У ме­ня нет таких денег, и король Генрих не даст такой выкуп, чтобы удовлетворить свое любопытство. Даже если эта девушка святая или ведьма.
Его собеседник отвернулся.
– Я пошлю с тобой оруженосца. Шотландцы Константина происходят с дальних островов, они дики, как лисы, и не придут в Эдинбург, потому что боятся, что здесь их ждет засада и плен.
Асгард поднялся. В Лондоне ему следовало бы проявить большую осмотрительность и не со­глашаться на это дело. А теперь он оказался в ло­вушке, потому что планы двух королей и Великого магистра его ордена сошлись на этом странном деле. Чего рыцари ордена тамплиеров хотели от женщины, которую любой встречный, не задумы­ваясь, назвал бы ведьмой? Страсти Господни! И почему это все желают заполучить ее, в то вре­мя как для нее самым лучшим местом был бы мо­настырь Сен-Сюльпис, где монахини могли почи­тать ее как свою местную святую?
– А кому я ее доставлю, когда вернусь? – недоуменно спросил он. – Великому магистру тамплиеров или Уильяму Льву Шотландскому? Или тому, кому присягал на верность и обещал выполнить это задание, то есть королю Англии Генриху Плантагенету?
Эдинбургский командор тамплиеров тоже встал из-за стола и обнял Асгарда за плечи и так вместе с ним проследовал до двери.
– Найди девицу и доставь ее сюда, – ска­зал он Асгарду умиротворяющим тоном, – и тог­да мы все уладим.

Магнус скользил на пятках вниз по поросше­му травой склону холма с такой скоростью, что чуть не упал. Туман был густым, но не настолько, чтобы он не мог разглядеть с вершины холма крас­ное пятно. Он не сомневался, что это был крас­ный шелковый шарф Идэйн.
Он продолжал вглядываться в него, боясь потерять из виду, пока чуть не споткнулся об огром­ную свинью, подкапывавшую корни какого-то растения прямо у него на дороге. Залаяли собаки, и в тумане он услышал, как перекликаются люди, оповещая друг друга о вторжении чужака в их по­селение.
Магнус оглядывался, стараясь понять, что представляют собой жилища, очертания которых он едва мог разглядеть в тумане. Похоже, он на­брел на шотландскую деревушку. Но даже в тума­не было видно, какое это жалкое место.
Ему удалось разглядеть три или четыре стро­ения из глины и прутьев, а также нечто, похожее на сарай или амбар, и частокол из древесных ство­лов и сухих сучьев. Он вошел в единственные во­рота этого поселения и тотчас же налетел на задние ноги гигантского борова, разлегшегося на его пути.
И тут же оказалось, что его окружили одетые в коровьи шкуры приземистые люди с черными волосами и глазами. Лица их, в том числе и тех, в ком можно было угадать женщин, были щедро разрисованы синей татуировкой.
«Она была здесь», – догадался Магнус, и сердце его учащенно забилось. Он увидел похо­жую на гнома довольно юную особу, хотя трудно было судить о ее возрасте, с головой, обернутой куском драгоценного красного шелка, оторванным от шарфа Идэйн.
Рука Магнуса схватилась под плащом за ру­коять меча. Он оказался перед группой из четырех или пяти босоногих мужчин, направивших на него копья.
– Где другая девушка, не вашего племени? – спросил Магнус на французском и указал на жен­щину, голова которой была окутана красным шар­фом. Ему нужна была прекрасная белокурая дева, носившая этот шарф прежде.
Толпа, к которой были обращены его слова, повернулась, как один человек, к женщине с шар­фом на голове и начала ее разглядывать, будто впервые увидев. Несколько мужчин с копьями переговаривались на языке, которого Магнус ни­когда прежде не слышал.
Он оглянулся кругом, и сердце его упало. В толпе он заметил еще двоих женщин – одна из них была одета в свадебное синее платье Идэйн с вышивкой на вороте и рукавах, точнее, она завла­дела только верхней частью ее туалета. Юбка от этого наряда досталась другой – она была ото­рвана или отрезана от верха.
«Она погибла, – подумал Магнус. – Эти шотландские тролли раздели ее донага, забрали одежду, а ее убили!»
Эта мысль была для него как внезапный удар ниже пояса. И тотчас же Магнус ощутил прилив такой ярости, от которой у него потемнело в гла­зах. Он сам убьет несколько этих скотов, прежде чем они покончат с ним!
Магнус сбросил плащ и обнажил меч. В этот момент старик, одетый в козьи шкуры, бросился на него, дико тряся головой и размахивая руками. Кто-то схватил Магнуса, чтобы удержать его.
– Девушка! – крикнул старик на языке сак­сов. Он схватил Магнуса за руку и повис на ней, свободной рукой указывая куда-то. Остальные собрались вокруг него. «Девушка. Иди». Они от­чаянно лопотали что-то на своем языке.
Магнус остановился. Он с трудом изъяснялся на языке саксов, так же как и остальные, которые, по-видимому, знали этот язык ненамного лучше его. Они переглядывались, не зная, как выразить свою мысль.
Одно было ясно: они хотели сказать ему, что Идэйн среди них нет. Но она не умерла, она ушла.
Чувство облегчения, которое Магнус испытал при этом известии, все-таки не умиротворило его, поэтому он направился к молодой женщине, на которой красовался шелковый шарф Идэйн, и грубо сорвал его с ее головы. Толпа издала угро­жающий рев. Он поднес обрывок шарфа старику и ткнул им ему прямо в татуированное лицо.
Взгляд старика затуманился. С минуту он дер­жал раскрытыми ладони с синими от татуировки пальцами, показывая цифру десять. Потом сделал из пальцев фигуру, похожую на лошадь, и пока­зал, что та ускакала галопом.
Магнус почесал в затылке. О чем это может говорить? Значило ли это, что десятеро всадников привезли Идэйн в эту деревушку, а потом ускака­ли вместе с ней?
Да поможет ему Господь, он так хотел верить, что Идэйн жива!
Старик протянул руку и дотронулся до шелко­вого лоскута в кулаке Магнуса, потом поманил одну из своих одетых в шкуры женщин, и она вы­ступила вперед. Женщина была одна из самых молодых, с лицом, сильно изукрашенным синей татуировкой и курносым носом. Она остановилась и стояла, украдкой бросая на Магнуса кокетливые взгляды.
Старик поднял руки над головой и топнул но­гой, потом дважды повернулся вокруг своей оси, изображая бойца, воина, всадника, одного из тех, кто промчался через их деревню. Потом остано­вился и посмотрел на Магнуса.
И вся деревня смотрела на Магнуса, который, поколебавшись некоторое время, кивнул. Да, ему казалось, что он понял, что ему хотели внушить.
Старик взял кусок красного шелка и возложил на голову девушки, а потом резким движением со­рвал его. С шарфом в руке он, невесело смеясь, пробежал некоторое расстояние. Потом столь бы­стрым движением, что Магнус едва заметил его, бросился на девушку и разорвал кожаный жилет у нее на животе. Не то булавка, не то шнуровка, удерживавшие его, поддались, и полные груди де­вушки оказались на свободе. Старик едва прикос­нулся к ним рукой, потом махнул, все еще продол­жая смеяться.
Он снова показал десять пальцев. Десять всад­ников. В качестве особой любезности Магнусу он последовательно указал на женщин, на которых были надеты части брачной одежды Идэйн. Ко­пьеносцы, возбужденные этой сценой, кричали друг на друга.
Магнус устало прислонился к углу ветхого амбара. Пресвятая Матерь Божия, ему казалось, что он правильно понял мимическое представление главы племени. Девушку, которую он ищет, при­везли сюда десять верховых. Они доставили ее в эту деревушку, чтобы обменять на пищу и воду, по-видимому, вскоре после того, как похитили, когда он спал на берегу.
Оказавшись в деревне, если он правильно понял пантомиму старика, они раздели Идэйн до­нага, чтобы осмотреть ее.
Мысль об этом вызвала бешеную пульсацию крови в висках Магнуса. До этой минуты он не сознавал, насколько драгоценным стало для него ее тело после того, как она отдалась ему. Он вспо­минал ее изящные ноги, золотистый живот и гру­ди, вспоминал ее светящееся тело. И его сводила с ума мысль о том, что ее выставили перед глазею­щими на нее сельчанами, перед всеми, кто желал на нее взглянуть, потому что разбойникам надо было убедиться, что она прекрасна.
Магнус поднял дрожащую руку и потер вос­паленные глаза. Эти отбросы, кем бы они ни бы­ли, воображали, что могут безнаказанно осквер­нять Идэйн своими взглядами, но им еще было неизвестно, какой урок он собирается им препо­дать! Он догонит их и добрую часть ночи прове­дет, выковыривая кинжалом их бесстыжие глаза.
Старик поднял край тяжелого плаща Магнуса.
– Плащ, – объяснил Магнус.
Старейшина кивнул.
Они оставили на ней только плащ. Осталь­ную одежду Идэйн они отдали жителям деревень­ки в обмен на пищу и воду. И теперь она замерзала.
Магнус закусил губу. Ему хотелось завыть от ярости. Они не имели права отнимать у нее одеж­ду, чтобы удовлетворить свое грязное похотливое любопытство. И, Боже милостивый, внезапно ему в голову пришла ужасная мысль, которую он не мог вынести. Что они могли сделать с беззащит­ной и нагой девушкой, оставшейся с ними один на один среди пустынной местности.
Магнус обернулся, потому что почувствовал, что наконечник копья уперся ему в спину. Он, вы­ругавшись, отпрянул. Бородатый старик, к кото­рому присоединился еще один представитель стар­шего поколения, пытались что-то втолковать ему. В их речи можно было различить немного сакских слов – в основном же они кричали и жестикули­ровали.
– Прекратите! Перестаньте орать! – Маг­нус не мог их понять. Но как только он положил руку на рукоять меча, смуглые, одетые в кожи юноши обступили его со всех сторон, тыча в него остриями своих копий так, что он не мог двинуться с места.
Старик приблизил свое лицо к лицу Магнуса.
– Ты, – произнес он по-сакски, – иди. Магнус был даже рад этому. Ему хотелось уйти отсюда как можно скорее, распрощаться с этим народцем, предоставив этих дикарей их зло­счастной судьбе, и мчаться вперед по следам, ос­тавленным похитителями Идэйн.
И он это сделает. Как только они уберут по­дальше свои копья. Оглянувшись, он понял, что уйти отсюда будет не так-то просто. Шарообразные низкорослые женщины окружили его, трогали его ноги, ощупывали мускулы на предплечьях, даже поднимали полы плаща, чтобы ущипнуть его за ягодицу.
– Перестань сейчас же! – крикнул Магнус той, на которой красовался обрывок красного шелкового шарфа. От этого зрелища сердце его болезненно сжалось, потому что он вспомнил пре­красную девушку, на которой впервые увидел этот шарф, столь нежно и покорно покоившуюся в его объятиях.
Женщина чуть постарше, в корсаже от свадеб­ного платья Идэйн, исследовала его грудь и плечи.
– Отстань, я сказал! – Магнус попытался оттолкнуть женщин. Он вытянул меч из ножен, чтобы показать, что не шутит: если ему предстоит расчистить себе путь из деревеньки мечом, он так и сделает. Но как только он сделал шаг вперед, копьеносцы, синие лица которых приняли свире­пое выражение, подняли и направили на него свое оружие.
Магнус пытался прикинуть, достаточно ли его меча, чтобы одолеть дюжину недомерков, воору­женных копьями, когда группа старух оттеснила воинов. Впереди была старая карга с обнаженны­ми грудями, другие следовали за ней. В мгновение ока они вцепились в Магнуса. Теперь он уже не мог обнажить свой меч, чтобы защититься от них. Их руки шарили за поясом его штанов. Несколько старых ведьм повисли на его руках, ощупывая би­цепсы и что-то восклицая. Копьеносцы кружили рядом, образуя непроницаемый живой барьер.
Магнус сопротивлялся, но женщины шаг за шагом подталкивали его к одной из хижин. Старая кокетка просунула руку за пояс его штанов и вце­пилась в его член с такой силой, будто от этого зависело спасение ее жизни. Попытка освободиться и одновременно удержать меч не увенча­лась успехом. Магнус зашатался и чуть не упал. Тотчас же его подняли на ноги.
Отчаявшись, он закричал изо всей силы, умо­ляя о помощи, – ему было все равно, откуда она придет, – но никто его не слушал. Уголком глаза он видел мужчину, присевшего на корточки у ам­бара, чтобы подоить козу. Какая-то часть его сознания, подернутая туманом забвения, хранила воспоминания об историях, о далеком прошлом. В них упоминались эти никому не известные пле­мена, живущие далеко на севере, о том, что они практикуют человеческие жертвоприношения, и о том, что они пытают своих пленников, расчленяют их тела и сжигают.
О том, что они едят друг друга.
Оказавшись в хижине, Магнус споткнулся и упал на колени. Он попытался вытянуть меч из ножен, но визжащие старухи повисли на его ру­ках. Магнус даже не предполагал в них такой силы.
Старик с покрытым татуировкой лицом вошел и прикрикнул на них. Магнус теперь лежал на спине, распростертый на полу, а четверо старух сидели на его руках и плечах, удерживая его в этом положении. Трое других трудились, пытаясь снять с него обувь. Магнус попытался стряхнуть их, но старейшина сделал знак двоим юношам с копьями, и те наставили их острия на молодого че­ловека, метя ему прямо в горло, и вынудили его лежать тихо.
Старик наклонился над ним и что-то сказал, но Магнус его не понял. Потом старик схватил девушку в корсаже от синего подвенечного платья Идэйн и, подняв ее руку, положил ее на плечо ко­пьеносца, стоявшего с ней рядом. Все трое стояли и выжидательно смотрели на Магнуса.
– Чтобы вам всем было пусто! – выругался Магнус и попытался снова подняться, но его толк­нули и водворили в прежнее положение. – Дайте мне встать и убраться из этого проклятого места!
Старик покачал головой. Задыхаясь, Магнус опустился на пол, опираясь на локти. Лица копье­носцев и девицы в свадебном корсаже Идэйн были на удивление похожими. А черные глаза смотрели на него не отрываясь и походили на неподвижные глаза змеи.
Старик резко повернулся, отыскал в толпе де­вушку в красном шелковом шарфе и подтянул ее ближе к себе и первой паре молодых людей. Ря­дом с ней он поставил второго копьеносца. Все пятеро стояли рядом, а старухи продолжали си­деть на корточках, издавая какое-то шипение и подталкивая друг друга локтями.
Магнус сел, держа руку на рукояти меча. Он не мог не заметить, что молодые люди, которых выстроил старейшина, были на удивление похожи друг на друга. К несчастью для этого племени или клана, разница между приземистыми мускулистыми мужчинами и такими же женщинами была ма­ло заметна, даже несмотря на их молодость.
«Боже милостивый! – осенило Магнуса. – Так вот в чем дело!»
Жители этой деревни – одна большая семья. Они братья и сестры. А остальные в лучшем слу­чае двоюродные братья и сестры. Не диво, что эти старухи вцепились в него с такой же яростью, с какой мясник удерживает ягненка, обреченного на заклание!
Старухи нипочем не выпустят его. Они набро­сились на него, снова повалили на пол, меч его на сей раз куда-то исчез. Магнус с ревом попытался схватить его, но женщины держали его драгоцен­ный толедский клинок, в то время как остальные срывали с него плащ, рубашку и штаны и бросали эти части его туалета куда-то в сторону.
Все остальное было, как кошмарный сон.
Первая девица бросилась на его обнаженное тело. Это была та, что носила шелковый шарф Идэйн. Несмотря на то что девушка завладела его плотью и возбуждала его и ртом и руками, Маг­нус сумел совершить то, чего она от него добива­лась, только потому, что помнил, что где-то есть золотистая Идэйн, и знал, что когда-нибудь она снова будет принадлежать ему. И тело его от­кликнулось на это воспоминание.
Это было похоже на войну и ни на что иное, даже не на соитие ради похоти. Женщина в крас­ном шарфе подняла свою коровью шкуру и осед­лала его, будто он был резвым жеребцом. Она прыгала на нем так долго и деловито, что выколотила из него все – гнев, ярость и даже, кажется, дар речи и способность дышать.
После того как девица получила то, чего до­бивалась, старухи подвели к нему следующую. Магнус лежал неподвижно, голова его кружилась. Ему нужно вырваться от них и схватить свой меч, а потом выбираться отсюда. Но в это время сестра первой девицы, одетая в юбку от платья Идэйн, по­тянула его к себе. Ее черные косы хлестали ее по спине, когда она взгромоздилась на него, держа его за уши обеими руками так, что он не мог увер­нуться от ее поцелуев.
Магнус испустил отчаянный вопль. У него было такое ощущение, что он тонет. Со всех сто­рон его держали, не давая подняться, цепкие руки. Ему хотелось поубивать их всех. У него не было ни малейшего сочувствия к этим женщинам, желавшим смешать свой низкорослый гномоподобный род с родом фитц Джулианов – статных, рыжеволосых, высоких. Не было к ним этого со­чувствия, хотя он и понимал безвыходность их по­ложения.
Когда наконец на него уселась последняя де­вица в корсаже от брачного платья Идэйн и при­нялась елозить по его телу своими огромными яго­дицами, Магнус застонал. Он был полностью измотан, душа его горела жаждой убийства. Что же касалось этих женщин, добившихся от него, чего хотели, то он надеялся, что каждая из них за­чала от него младенца. Но не мальчика. Если бы все зависело от его воли, он никогда бы не дал на­следника этому племени троллей.
Магнус молил Бога, чтобы все они родили де­вочек и чтобы все эти девочки были высокорослы­ми, как его отец, и обладали таким же мощным телосложением. Он хотел, чтобы они выросли большеногими рыжими великаншами, на одно ли­цо с графом Найэлом фитц Джулианом.
Это сослужит им хорошую службу.

8

Проливной дождь лил уже несколько дней. На той стороне озера находилось точно такое же строение, как это, – круглая башня, подобные которой усеивали всю западную часть гористой Шотландии, но ливень был таким сильным, что сквозь его сплошную серебристую завесу ничего нельзя было разглядеть.
Идэйн никогда не доводилось бывать в столь дождливом месте. Это действовало даже на детей: они становились беспокойными и непоседливыми, хотя, казалось бы, ребятишки, родившиеся и вы­росшие в такой стране, должны были бы привы­кнуть к постоянным дождям.
После того как они все утро изводили жену вождя и ее служанку, пострелята начали приста­вать к воинам клана, которые не остались в долгу и отдубасили их всех, кроме самых маленьких, и вытурили этих чертенят с этажа, где был их ба­рак. Теперь все восемь или девять маленьких от­родий, начиная с тех, кто только учился ходить и переваливался на неверных ножках, и до девочек и мальчиков лет двенадцати с волосами льняными, рыжими, а то и черными, как деготь, в поисках развлечений взобрались по деревянной лесенке к Идэйн.
Вчера Идэйн рассказывала им истории, и после этого мальчики постарше набрали в загонах для лошадей свежей соломы и принесли Идэйн, чтобы она смастерила из нее куколок и маленьких человечков.
Это было приятным занятием, хотя мальчикам больше нравилось делать из соломы солдатиков, а не куколок. Заниматься этим было приятно, не­смотря на то что каменная башня, набитая до от­каза членами клана и домочадцами вождя, была не слишком обжитой, убогой и пустой, в ней не найти было даже столь обычных в каждом семей­ном доме лоскутков и бусинок для изготовления кукол, чтобы было чем занять детей в дождливую погоду.
Сегодня, оглядев детей, Идэйн заметила, что они были беспокойнее обычного. С самого рассве­та они затевали ссоры, за которыми одна за дру­гой следовали потасовки. И не только между маль­чиками, но и между девочками тоже. Идэйн взяла маленького Дункана и посадила к себе на колени, чтобы убрать его подальше от братьев Рори и Каллэма, тузивших друг друга.
Трудно было удержать детей в повиновении до того самого момента, как Константин, вождь клана Санах Дху, проснулся и встал с постели. Константин уже с утра был пьян и теперь пребы­вал в самом скверном расположении духа, которое у него все ухудшалось по мере того, как дни шли, а посланца из Эдинбурга все не было. Они слы­шали раскаты его голоса внизу, а иногда до них доносился грохот: в припадке гнева он швырял все, что попадет под руку, как можно предположить, в свою многострадальную жену. После особенно громкого вопля, за которым последовали грохот и женский плач, одна из девочек разразилась слезами.
– Тише, тише, – пыталась успокоить ее Идэйн, беспомощно глядя на сгрудившихся во­круг нее детей. Ей рассказали, что у вождя клана Санах Дху Константина есть гораздо лучший дом по другую сторону озера, настоящий барский дом и ферма при нем. Но он предпочитал оставаться в этой башне, которую было легче оборонять в слу­чае, если король не согласится заплатить за Идэйн выкуп.
Бог знает, думала Идэйн, спуская с колен ма­лыша, чтобы вытереть нос плачущей маленькой девочке, что случится с ними, если произойдет то, чего они так опасаются. Клан бедствовал и явно нуждался в богатом выкупе. Оборванные ребятишки, сгрудившиеся вокруг нее, нуждались в теплой зимней одежде и хоть какой-нибудь обуви. Даже собственные отпрыски Константина были одеты не намного лучше.
Образ жизни горцев казался ей странным. Сам Константин носил красивый красный шерстя­ной плащ и дорогие меха, сапоги из шкуры котика и дорогие золотые украшения. И его жена была богато одета в соответствии с вкусами и нравами горцев – ее золотые ручные обручи и броши стоили целого состояния. Откуда-то они раздобыли для Идэйн длинное белое платье из удивительно мягкой шерсти, обувь из шкуры лани и несколько браслетов из золотой и серебряной проволоки. Кроме того, у нее еще оставался ее синий плащ, свадебный подарок де Бриза.
Но дети, жившие в этой башне-форте, были одеты, как нищие, и, кажется, никого это не вол­новало. Они всегда вертелись под ногами, как охотничьи собаки или домашние кошки.
Здесь, наверху башни, было довольно тепло, но столько дыма, что почти ничего не было видно. Идэйн послала одного из мальчиков отдернуть коровью шкуру, закрывавшую одну из бойниц, чтобы выпустить хоть немного чада от жаровни. Когда бойница была открыта, они услышали рев небесного потопа, бушевавшего снаружи.
Вздохнув, Идэйн снова взяла малыша Дунка­на и посадила к себе на колени.
– Расскажи историю о Наойзи и Диэдри, – попросила одна из девочек, опираясь острыми локотками о колено Идэйн.
Дети уже слышали историю о Наойзи, самом красивом и отважном из мужчин, и его возлюб­ленной золотоволосой Диэдри. За сегодняшнее утро они уже прослушали ее. Второй раз мальчи­ки уже не могли усидеть на местах спокойно: они то и дело толкали друг друга и начинали на полу возню, потому что им гораздо больше нравилась история о воине Финне Маккуле и его банде.
Они уже перепробовали много игр и наконец угомонились. Тогда Идэйн взяла их за руки одного за другим и, поглаживая детские пальцы, заста­вила появиться на их кончиках маленькие язычки синего пламени.
Этого огня было предостаточно в море и в во­де озер, и потому вызвать его из сырого воздуха ничего не стоило. Идэйн велела им стоять тихо вокруг нее и под страхом боли и наказания запре­тила производить хоть малейший шум, который могли бы услышать внизу, после чего стала осто­рожно поглаживать их пальчики, и на каждом расцвел синий огонек, будто каждый их пальчик стал маленькой свечкой. И даже малыш, сидев­ший у нее на коленях, растопырил ладошки, похожие на морские звездочки, и безмолвно глядел на свои сияющие синим светом пальчики, пока нако­нец не вздумал сунуть большой палец в рот.
Идэйн вытащила палец изо рта и загасила огонек, а потом снова зажгла легкими поглажива­ниями своего указательного пальца. Некоторые из мальчиков терли пальцами лица, щеки и губы, чтобы заставить и их светиться синим огнем, но, конечно, ничего у них не получалось.
– Светиться, как свечки, могут только паль­чики, – объяснила им Идэйн. – Но это тайна, поэтому никому об этом не говорите, а если ска­жете, вся радость пропадет.
Детям это понравилось. Они стояли, глядя на Идэйн широко раскрытыми восхищенными глаз­ками, пока она снова зажигала огоньки на кончи­ках их пальцев и заставляла их ярко светиться. Через некоторое время маленький Дункан заснул. Огоньки на детских пальчиках начали тускнеть, но Идэйн не стала зажигать их вновь. Кажется, дети поняли, что игра не может длиться до беско­нечности. Идэйн посоветовала им прижаться друг к другу, чтобы согреться, и немного вздремнуть. Сама она прислонилась к стене башни и закрыла глаза. Приятно было наблюдать за детьми, когда на кончиках их пальцев загорелись синие огоньки и пальцы стали похожи на маленькие свечи. Не в первый раз за этот день она пыталась призвать себе на помощь Предвидение, но оно не приходило.
Так было все время с тех пор, как ее увезли от молодого рыцаря, занимавшегося с ней у ручья любовью. Матерь Божия, вдруг взмолилась Идэйн, пусть их разлучили не навсегда!
С того самого момента, когда корабль, нагру­женный собранной податью, отчалил от берега, оставив ее одну на отмели, Идэйн не покидало странное ощущение и даже уверенность, что от­ныне и навсегда этот высокий рыжеволосый моло­дой рыцарь будет с нею. И даже будет занимать­ся с ней любовью.
И даже когда корабль вышел в открытое мо­ре, Идэйн пребывала в спокойной уверенности, что так и будет, что и это тоже предопределено, хотя не имела ни малейшего понятия почему.
А потом необходимость в понимании отпала. Тепло и сила его тела, к которому она прильнула во время ужасного шторма, дали ей непоколеби­мую веру, становившуюся все крепче и крепче. И всю ту страшную ночь и следующий день этот бравый молодой рыцарь, вассал графа Честера, оставался для нее средоточием отваги, бесстрашия, красоты, и Предвидение показало ей его тело на борту корабля еще до того, как они добра­лись до ручья, где любили друг друга. И, когда он держал ее в объятиях и занимался с ней любовью, она решила, что он замечательнее, чем она думала.
Эта картина предстала перед ее внутренним взором. Как очаровательно приподнимались углы его крупного рта, когда он говорил. Ей так нрави­лось смотреть на него. Глаза у него были золотис­то-карие, и в них плясали янтарные искорки. Можно было только изумляться длине его ресниц, которым позавидовала бы любая девушка. Он был высоким и сильным, и тело его было совершенным даже в самых потаенных местах, которые она изу­чала с огромным любопытством. Даже там он был большим, мощным и великолепным.
И, подумала она мечтательно, он был нежным и страстным и чуть ли не с благоговением отно­сился к любовному акту. Идэйн тихонько застона­ла, вспоминая об этом, и спящий малыш заворо­чался у нее на коленях.
Она никогда не видела ничего подобного, да­же в своих самых фантастических мечтах. Так вот что делают мужчины и женщины, оставаясь на­едине, если хотят «творить любовь»! Когда тела их слились воедино, казалось, они оторвались от земли и воспарили в золотистом обжигающем ту­мане. Она не могла дождаться минуты, когда снова окажется с ним.
За ее спиной трое мальчиков играли в кости, украденные у копьеносцев, живших внизу. Встре­тив ее взгляд, они бросили кости и быстро подня­лись.
На лестнице послышались чьи-то шаги – кто-то поднимался на верх башни. Маленькие де­вочки попрятались по углам, чтобы не оказаться на дороге вождя, когда его голова и плечи появи­лись из люка. Константин стоял наверху лестницы и хмуро оглядывал комнату.
– Что вы тут делаете? – зарычал он на детей.
Константин выбрался из люка и одним прыж­ком оказался на середине комнаты. Дети тотчас бросились врассыпную, стараясь увернуться от тумаков, и помчались к лестнице. Снизу раздавал­ся раздраженный голос его жены, которая звала их. Старшая из девочек вернулась, чтобы забрать у Идэйн малыша.
Константин остановился перед девушкой. Он стоял, заложив руки за кожаный пояс, и был очень пьян, а ведь еще не наступил полуденный прилив. Было ясно, что он устал ждать гонца из Эдинбурга и, как и дети, искал, чем бы заняться.
Идэйн прижалась к каменной стене, возле ко­торой сидела. Вождя клана Санах Дху не могли удовлетворить ни истории Наойзи и Диэдри, ни изготовление куколок. Она прочла это по его на­литому кровью опухшему лицу. И впервые с ужа­сом поняла, что восхитительные занятия любовью, испытанные ею с молодым рыцарем, могут быть чем-то мучительным и ужасным.
Идэйн подняла голову и увидела это в глазах вождя.
– Чего ты хочешь? – спросила она. Конечно, спрашивать об этом было глупо.
Внизу, под ними, все было тихо. Идэйн облизнула губы, думая о жене вождя, о детях, которые ус­лышат все, что будет происходить наверху. И за­дрожала, поняв, что сейчас с ней случится неиз­бежное.
– На этот раз хоть на что-нибудь сгодишься, девушка. – Вождь клана Санах Дху уселся пе­ред ней на корточки и задрал подол своей рубахи демонстрируя ей голые ноги. – Ты валяешься тут, играешь с пострелятами, ешь мою пищу. Но ты можешь сделать кое-что еще, разве нет?
Идэйн уставилась на его ноги, думая о том, что тело вождя сотворено так же, как и тело Маг­нуса фитц Джулиана, но невозможно думать о нем так же, как о теле юного рыцаря. В то время как прекрасный молодой рыцарь представлял со­бой образец грации и силы, Константин был круг­лым, как бочонок, и мускулы его были столь мощ­ными, что руки не могли лежать по богам туловища. Тыльная сторона ладоней была покрыта черными волосами, а на ногах они вообще были, как мех.
И Идэйн, даже не глядя, знала, что то, что находится у него между ног, не только непривле­кательно, но просто чудовищно и вовсе не предна­значено для наслаждения. Он пользовался этим органом грубо, по-дикарски.
– Давай, – проскрежетал Константин, про­тягивая руку, чтобы сорвать с нее плащ. – Сни­ми его, я хочу взглянуть на тебя.
Идэйн попыталась ускользнуть, но он взял своими ручищами ее под мышки и заставил встать на колени. И пока она так стояла, он поднял по­дол ее шерстяного платья.
Под платьем на ней ничего не было, и он прекрасно это знал. В тусклом свете, проникавшем через бойницы, она предстала перед ним стройной и прекрасной лесной нимфой, феей. Ее ярко-золо­тые растрепавшиеся волосы свободно ниспадали на плечи и руки, прикрывая высокие груди.
Лицо Константина раскраснелось еще силь­нее, когда он отвел ее руки от груди.
– Золото, – прошептал Константин хрип­лым шепотом. – Люди говорили, что ты вся зо­лотая, ведьма из монастыря Сен-Сюльпис, с зо­лотой кожей и зелеными, как изумруды, глазами, и, клянусь Святым Крестом, они не солгали. Да пребудет со мной Господь наш Иисус Христос, но нагая ты похожа на одну из чародеек!
Константин приподнялся, стараясь придви­нуться к ней ближе и просунуть свои огромные пальцы между ее ног и погладить золотистые во­лосы, в то время как другой рукой он пытался раз­двинуть ее колени, чтобы все тело Идэйн предстало перед ним без покровов.
Она ежилась и пыталась уклониться от этого грубого непрошенного вторжения, от его прикос­новения, но вождь клана Санах Дху, по-видимо­му, был возбужден тем, что увидел, и поэтому не отпускал ее, и она только слышала его сопение. От него так несло перегаром, что запах виски оку­тывал его, словно облако.
– Пусти меня! – закричала Идэйн. Она убеждала себя, что сейчас самое лучшее – пока­зать, что она его не боится. Но весь ужас был в том, что боялась она просто отчаянно.
На этот раз все было не так. Даже не так, как в случае с Айво де Бризом, когда он угрожал ей употребить свое право сеньора. Когда он почти вынудил ее выйти замуж за одного из своих кре­постных, чтобы можно было затащить ее в свою постель.
Тогда у Идэйн было Предвидение, что судьба влечет ее по дороге жизни, что ничто из того, что выглядело скверно, даже мрачно, не может се­рьезно повредить ей.
Теперь же все было иначе.
Ей грозила опасность от этого неуклюжего мощного увальня – вождя клана Санах Дху, же­лавшего погрузить в нее свою плоть, грубо укоре­ниться в ее теле, в помещении прямо над комна­той, где были его жена и дети, которые могли слышать все, что происходит наверху!
«Я должна что-то предпринять», – думала Идэйн, в то время как руки вождя тискали ее груди. Но она не ощущала в себе для этого доста­точно силы, не чувствовала, что способна ее вы­звать. Она не могла призвать на помощь Предви­дение, чтобы спастись.
– Давай-давай, – говорил тем временем Константин. – Ладно, пусть в тебе сидит вол­шебство, ласточка, вероятно, оно запрятано в тво­ей маленькой щелке. А у меня есть инструмент, способный широко раскрыть ее. И ты это почув­ствуешь, обещаю тебе, что почувствуешь!
Он взмахнул полой своей длинной рубахи, и она увидела свалявшиеся волосы, росшие, кажет­ся, прямо из его брюха и закрывавшие всю ниж­нюю часть живота, доходя до бедер. Это было по­хоже на тушу заросшего шерстью животного, а не на человеческую плоть. И посреди этой густой шерсти возвышалось нечто огромное, как шест, из синевато-красной плоти, не вполне еще пришед­шее в боевую готовность.
Вождь притянул к себе ее руки и заставил ее взять ими свой член. Пальцы Идэйн были холод­ными и влажными, она с трудом заставила себя дотронуться до него. В ответ на ее нерешитель­ность Константин ладонью ударил ее по голове – это был болезненный удар, от которого у нее на целую минуту перехватило дух, а в ушах зазвенело.
– Сожми его, – прошипел он, лицо его упи­ралось в ее собственное. – Сожми его и погла­живай, как любимца, которого ты хочешь иметь у себя между ног. А иначе я дам тебе еще одну оп­леуху, от которой у тебя не только загудит в голове!
Дрожа от страха, Идэйн взялась за его член обеими руками и сжала изо всех сил. Она видела, как от удовольствия глаза Константина стали по­хожи на щелочки. И продолжала лихорадочно сжимать до тех пор, пока у нее не затекли пальцы. Наконец он отвел ее руки.
– Мягко, нежно, – бормотал Константин. Он скосил глаза вниз на свой орган, и лицо его приняло озадаченное выражение. Казалось, жела­емого не произошло – член его стал даже мень­ше, чем когда Константин представил его девушке на обозрение.
Константин вдруг вырвал свое мужское есте­ство из рук Идэйн и подергал его несколько раз вверх-вниз, потом взглянул на него снова и чер­тыхнулся сквозь зубы.
– Я чертовски хочу тебя, просто с ума схо­жу, – пробормотал он. – Да, я прямо лопаюсь, мои шарики ноют, как больной зуб. Но, Господи, в чем же дело? Он должен быть твердым, как ка­мень!
Константин поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза. Недоумение его сменилось ярос­тью. Он схватил Идэйн за руку и притянул к себе.
– Да падет на тебя кара Господня! Что ты с ним сделала?
– Н-н-ичего! Только то, что ты велел! – воскликнула Идэйн. И это было чистой правдой.
– Да будут прокляты твои штучки! – и Константин снова сильно ударил ее. – А сейчас распали меня докрасна, а иначе я изобью тебя так, что ты шевельнуться не сможешь.
Он схватил девушку за волосы и ткнул лицом прямо в свой пах. Идэйн тотчас же почувствовала ужасный запах и попыталась задержать дыхание. Было ясно, что ему давно следовало бы вымыться. Он запихивал свою вялую плоть ей в рот, пальцы его разжали ее челюсти. Идэйн начала задыхаться.
Все это продлилось всего секунду.
Потребовалось только прикосновение ее язы­ка и губ к самой интимной части его тела, чтобы добиться желаемого им результата. Но внезапно Константин, вождь клана Санах Дху, с пронзи­тельным воплем отскочил от нее.
Идэйн только на мгновение успела увидеть его перекошенное от боли лицо, нависшее над ней, с открытым ртом и оскаленными зубами, прежде чем он вскочил на ноги, все еще держась за столь ценимый им орган. Константин задрал свою длин­ную ирландскую рубаху и смотрел вниз на свой поникший и съежившийся инструмент наслажде­ния.
– Христос и ангелы, он сгорел! – завывал вождь, приплясывая от боли. – Он покрылся волдырями, мой бесценный! Покрылся волдыря­ми! Будто я окунул его в адское пламя, говорю тебе! – С безумным видом он повернулся к Идэйн. – Ты, дьявольская шлюха, это ты со­жгла меня!
Идэйн смотрела на него во все глаза, а мозг ее отчаянно работал. Она помнила только его слова: «Распали меня докрасна, а иначе я изобью тебя».
Он сказал «распали» – и в этом-то было все дело.
Внезапно на Идэйн снизошел покой, изгнав страх. Она снова присела на корточки, подняла с полу свой плащ и завернулась в него.
Ему не следовало этого говорить. Идэйн едва удержалась от улыбки. Теперь ясно, что за ней следуют какие-то неведомые ей силы, защищая ее, хотя она на какое-то время и утратила веру в них. Кроме того, она никогда не могла бы сказать заранее, как они подействуют, каким образом ока­жут ей помощь. Вождь клана Санах Дху хотел, чтобы его распалили докрасна. И получил то, чего хотел.
Идэйн не знала, что теперь делать. Судя по багровому и перекошенному от ярости лицу Кон­стантина, ему очень хотелось расправиться с ней. Конечно, не убить ее, потому что ее смерть разру­шила бы его надежды получить за нее выкуп от короля Уильяма.
Внизу были слышны повышенные голоса копьеносцев и умоляющий голос жены вождя. По­том послышались шаги на лестнице – кто-то поднимался наверх. В люке показалась голова одно­го из соплеменников вождя, затем появились и плечи.
– Санах, он согласен! – На лице воина сия­ла широчайшая улыбка. – Уильям Лев прислал своего гонца. Глянь-ка, увидишь, что они прибли­жаются к башне, едут по дороге, ведущей от озера!
Константин колебался только секунду, потом заковылял к одной из бойниц и выглянул из нее. То, что он увидел, должно быть, понравилось ему, потому что он тотчас же ринулся к лестнице, ве­дущей вниз, почти не оставив копьеносцу времени освободить для него дорогу. Вождь скрылся в нижнем помещении, и слышно было только, как он кричит во всю глотку, отдавая приказания чле­нам своего клана.
Идэйн подобрала с пола свое шерстяное пла­тье, которое бросил Константин, и подошла к бойнице. Она прижалась к ней лицом, но разгля­деть что-либо было трудно. Дождь все еще лил как из ведра. Правда, это был уже не ливень, как ночью и ранним утром, однако достаточно силь­ный, и поднимавшейся по дороге к башне малень­кой группе людей досталось от него: мужчины нахохлились и кутались в промокшие плащи. Од­нако всадник, ехавший в авангарде, сбросил свой, и нетрудно было догадаться, почему. Рослый ры­царь-тамплиер ехал на гнедом боевом коне, уздечка и сбруя которого были отделаны чистым сереб­ром. Без верхней накидки всем был виден его белый плащ тамплиера с большими красными крестами на груди и спине.
Идэйн с трудом перевела дыхание.
Она почему-то не ожидала этого. Дело было не в том, что тамплиер был столь неприятен на вид – напротив, его красота была совершенна.
Рыцарь ехал, сняв шлем и держа его под мыш­кой, хлеставший дождь промочил его до нитки, мокрые волосы цвета спелой пшеницы прилипли ко лбу. Он был похож на архангела Михаила – лоб чистый и благородный, выражение синих глаз – суровое. От такого ждать пощады не при­ходилось.
За тамплиером следовал слуга с вьючной лошадью, а за ним – довольно пестрый эскорт ры­царя – пятеро солдат и высокая фигура в плаще, запачканном глиной, и сапогах для верховой езды, поношенных и грязных.
Идэйн не могла отвести глаз от этой фигуры. Она помнила, как этот человек снял шпоры с этих самых сапог и закопал их, а также латы. И она с рыданием прижалась лицом к холодному камню.
На нем не было шлема, который был потерян во время кораблекрушения. Капюшон красивого плаща был слегка откинут назад, и неяркий свет, пробивавшийся сквозь тучи, освещал его вьющие­ся темно-рыжие волосы. А лицо…
Идэйн прикусила губу, чтобы не расплакаться снова.
О, что за замечательное это было лицо! Круп­ный юношеский рот, кривящийся в скептической усмешке; широкие плечи, обтянутые мокрым пла­щом. Он выглядел нелепым, когда пытался выбирать дорогу среди камней в своих порванных и теперь уже бесполезных сапогах. Идэйн недоуме­вала, почему он оказался здесь. Всем было из­вестно, что Магнус фитц Джулиан не был про­стым солдатом.
Потом Идэйн вспомнила, что в результате ко­раблекрушения у него теперь нет лат, а возможно, и денег. Не было ничего, чтобы купить хлеба или какой-нибудь другой еды. Он оказался один в чужой, незнакомой стране. Идэйн гадала, удалось ли ему сохранить свой меч. Но как бы там ни бы­ло, она не сомневалась, что он ищет ее.
Константин и его люди высыпали из башни и теперь толпились у входа в нее, чтобы приветст­вовать гостей. Магнус не услышал бы ее, даже если бы Идэйн окликнула его.
Идэйн прижалась щекой к камню, думая, что теперь они не расстанутся снова, что бы ни случи­лось.
Никогда, сказала себе Идэйн. Она этого не допустит.

9

Уильям Лев, король Шот­ландии, вышел из медного чана, в котором прини­мал ванну, и оказался на попечении двух моло­деньких служанок. До того, как девушки завернули короля в льняные полотенца, люди, находившиеся вместе с ним в ванной комнате – верховный судья и наместник короля фитц Гэмлин, стюарт фитц Алан, рыцари личной королевской гвардии, обла­ченные в доспехи, и дюжина горцев, сидящих на корточках, – получили возможность созерцать прекрасно сложенное обнаженное тело монарха, на что, по-видимому, Уильям и рассчитывал. Было разумно время от времени напоминать под­данным, что королю и надлежит выглядеть истин­но по-королевски.
Рост Льва был более шести футов, а тело его было щедро помечено шрамами – следами много­численных битв, и выглядел он отважным воином, достойным наследником своего покойного брата Малкольма. Отстранив девушек, король принялся скрестись и чесаться в самых интимных местах, и от него не укрылось, что собравшиеся следят за каждым его движением. Потом он со вкусом по­тянулся, и движение это было неторопливым и мощным.
Уильям был выше всех мужчин, находившихся в комнате. Сидевшие на корточках горцы запро­кинули головы, чтобы видеть его. Как и покойный король, его брат, Уильям Лев желал быть могу­щественным монархом и в особенности получить назад приграничную шотландскую территорию, оказавшуюся во власти английского короля Ген­риха Плантагенета, который захватил ее. Вот по­чему Лев проявил такой интерес к сообщению, касавшемуся английского короля Генриха, а имен­но, что Генрих послал в Шотландию рыцаря-там­плиера за девушкой-послушницей из одного из норманнских монастырей.
Лев позволил девушкам растирать себя полотенцами, пока все его крупное тело не раскрасне­лось, а кожа не начала гореть, а потом смуглый сокольничий (ростом всего лишь в половину коро­левского) надел на него тонкую белую льняную рубаху и кожаную юбочку и набросил плащ с ка­пюшоном из овечьей шкуры, вышитый красной и синей шерстью.
Когда купание короля было окончено, горцы, сгрудившись вокруг чана, вылили из него воду в проделанный для этой цели сток в каменном полу. Потом они вынесли из комнаты пустой чан, а де­вушки, помогавшие королю во время купания, последовали за ними.
Король повел собравшихся придворных в дру­гое, более просторное помещение.
– Что касается чудес, – сказал он, садясь на край кровати и позволяя сокольничему зашну­ровать свои башмаки без каблуков из оленьей ко­жи, – если эта ясновидящая-святая обладает хотя бы половиной той силы, которую ей припи­сывают, то, призываю Господа в свидетели, это значит, что она равна мощью целой армии любого короля! Как она это делает? Смотрит в свое золо­тое зеркало или бросает магические палочки и тотчас же узнает о грозящей опасности? Напри­мер, сколько воинов, рыцарей и коней ждут в лесу или в поле? И как наилучшим образом устроить им засаду и как успешнее истребить их? – И Уи­льям восторженно похлопал себя по коленке. – Страсти Господни! Да она могла бы даже назвать время, когда падет осажденный замок! С ней лю­бой король может захватить любую страну!
Наместник фитц Гэмлин и стюарт фитц Алан обменялись понимающими взглядами.
– Удивительный волшебный дар, если гово­рить правду, ваше величество, – сказал верхов­ный судья и наместник, тщательно подбирая сло­ва, – и весьма ценный для всех монархов. Но я слышал только, что девушка производит впечатление одержимой какой-то силой. А те, кого я встречал и с кем беседовал, не желали вдаваться в подробности, что это за сила и как она действует.
Уильям бросил на него острый взгляд.
– Ну, положим, нам удалось убедить аббати­су монастыря Сен-Сюльпис рассказать поточнее об этом «даре», и она рассказала о нем достаточ­но подробно. – Видя выражение лиц своих при­дворных, король поднял руку. – Нет-нет, это вовсе не то, что вы думаете. Я только послал туда епископа Эбердинского проведать добрых сестер монастыря Сен-Сюльпис и убедиться, что они не впали в серьезную ошибку, говоря об этой девуш­ке. Вы знаете, – заметил король, – затворническая жизнь в стенах монастыря чревата всевоз­можными заблуждениями. Епископы и аббатисы всегда стремятся ревностно блюсти чистоту веры. Они постоянно настороже. И в любом мужском монастыре или женской обители существует мно­жество форм епитимьи, налагаемой за провиннос­ти. Задача в том, чтобы выяснить серьезность…э-э…проступка.
Фитц Гэмлин опустил глаза и смотрел на свои ноги. Он ничуть не сомневался, что эбердинский епископ, известный в свое время как крестоносец с железной дланью, сумел запугать монахинь мо­настыря Сен-Сюльпис вечной погибелью и геенной огненной и тем самым вынудил их говорить.
– И что же поведала аббатиса? – спросил фитц Гэмлин.
Уильям Лев принял от челядинца чашу с вином.
– Да все, чего от нее пожелал епископ, за исключением того, что она не назвала эту девицу ведьмой. – И он разразился похожим на лай смехом. – Неужто и это правда?
Фитц Гэмлин сказал, что он так не думает. Он представил себе монахинь монастыря Сен-Сюльпис в тот момент, когда епископ изложил им желание короля. Да в ту минуту они согласились бы с чем угодно.
– Итак, – заметил фитц Алан, – епископ выслушал отчет аббатисы и нашел доказательства того, что их бывшая питомица – святая, способ­ная совершать немыслимые чудеса, а не злобная дочь Сатаны?
Король нахмурился.
– Ты, должно быть, шутишь, фитц Алан, но монахини монастыря Сен-Сюльпис держались твердо и от своих слов не отступили. По их сло­вам, их маленькая питомица совершала множество удивительных вещей. Они говорят, девушка обла­дает даром, который они называют зовом. – Ко­роль помолчал, глядя куда-то мимо собеседни­ков. – Моя собственная бабушка, да упокоит Господь ее душу, – родом с Оркнейских остро­вов, а там такие чудеса хорошо известны. Она не раз рассказывала об этом, то есть о том, что некоторые из местных жителей, в особенности женщи­ны, обладали именно таким даром.
Фитц Алан бросил тревожный взгляд на вер­ховного судью и наместника, который старался не смотреть на него. Стюарт сотворил крестное зна­мение.
Король принял от сокольничего новую чашу с вином, сделал несколько маленьких глотков, по­том сказал:
– Сам я считаю, что этим даром обладают только женщины. Как говорила моя дражайшая бабушка, оркнейские женщины, как известно, имен­но таким образом призывают своих мужей, вы­шедших в море рыбачить, когда они чувствуют, что надвигается буря, которая так еще далеко, что никто не замечает ни малейших ее признаков. А мужчины, будучи предупреждены столь таин­ственным образом, потому что весть эта будто летит по воздуху, пока не коснется их слуха, поворачивают свои лодки и благополучно возвращают­ся к родному берегу.
Наместник с трудом мог поверить ушам сво­им. Генрих Плантагенет Английский, человек мудрый и образованный, был отнюдь не легкове­рен. И вот Уильям Лев прознал, что Генрих по­слал де ля Герша в Шотландию найти эту девуш­ку. Из того, что ему рассказал тамплиер де ля Герш, можно было судить, что оба монарха жела­ли воспользоваться девицей как орудием управле­ния государством. Или как оружием в войне.
Фитц Гэмлин с минуту выждал, прежде чем заговорить.
– Значит, епископ Эбердинский побеседовал с сестрами и спросил у них, куда она девалась? – спросил он.
Уильям Лев сделал знак слугам, чтобы они пустили по кругу блюдо с жареным мясом: после ванны он всегда испытывал голод.
– Епископу ничего не удалось разузнать об этом, увы! Но аббатиса Клотильда долго жалова­лась ему на вассала графа Честера по имени Айво де Бриз, – король повернулся к своему намест­нику и верховному судье, который незаконно обо­сновался в Уигане, – хочу обратить на это твое внимание, фитц Гэмлин. Она сказала, что этот де Бриз, обуреваемый похотью, похитил девушку из монастыря, но потом потерял ее. По словам де Бриза, девушка попала в руки Константина, вож­дя клана Санах, из Лох-Этива. Этот вождь при­слал мне весть, что она у него и что он хочет за подходящий выкуп передать ее своему сеньору и законному монарху.
Оба собеседника короля подались вперед.
– Милорд, – начал стюарт, – Санах – ваш подданный…
Уильям отмахнулся от него:
– О, я заплачу выкуп, фитц Алан, среди шотландцев такие вещи – обычное и вполне честное дело. И, помимо всего, считается разум­ным и справедливым. Кроме того, этот Санах – мой родич; он женат на моей младшей сестре. Сумма эта не слишком велика. Ну, скажем точ­нее, велика, но назначить такой выкуп не оскор­бительно для меня.
– Ваше величество, – заметил фитц Гэм-лин, – в данном случае не может ли церковь…
Король энергично покачал головой.
– Прекрати, фитц Гэмлин, дай нам покой. Епископы Эбердинский и Эдинбургский уверили меня, что в настоящий момент наша золотая си­вилла не представляет для церкви особого интереса.
«Не представляет – пока такова воля коро­ля», – подумал фитц Гэмлин.
Ему пришлось признать, что план короля таков, что от него содрогнулся бы любой самый тупоголовый норманн. Охота за девушкой, по слу­хам, обладавшей магической силой? Король Шот­ландии, видимо, запамятовал, что он, его верховный судья и наместник в западных областях стра­ны, выдал тамплиеру де ля Гершу как эмиссару короля Англии охранную грамоту, позволявшую ему свободно передвигаться по стране в поисках этой девицы. Но фитц Гэмлин не думал, что сей­час подходящее время напоминать об этом королю.
Он не мог не заметить обеспокоенный взгляд стюарта фитц Алана. Уильям Шотландский начал недавно подумывать о том, чтобы затеять еще одну войну за приграничные земли, особенно теперь, когда король Англии Генрих уже перестал быть сильным молодым человеком и вдобавок чрезвы­чайно измучен своими воинственными сыновьями.
Вдруг фитцу Гэмлину почудилось, что эти безумные кельтские причудливые чары околдова­ли их всех. А как же иначе можно было объяснить то, что они серьезно рассуждают о том, что ясно­видящая могла бы предсказать исход битвы?
И когда крепость падет? И даже какой монарх останется на троне, а какой нет? Матерь Божия, да король Шотландии именно это только что и сказал!
Фитц Гэмлин подавил готовый вырваться стон. Если таков образ мыслей короля Уильяма Льва, то всех их ждут весьма трудные и даже гибельные времена!

Дождь прекратился как раз тогда, когда ма­ленькая колонна, возглавляемая Асгардом де ля Гершем, восседающим на своем огромном гнедом жеребце, оставила позади Лох-Этив и начала под­ниматься от озера на холм. Круглая каменная башня-форт Константина Санаха и его близнец на другом берегу озера растаяли в тумане.
Идэйн испытывала острое желание обернуть­ся в седле и взглянуть назад, в конец колонны, где шли пешие солдаты и где, как ей было известно, находился Магнус, глаза которого неотступно сле­дили за ней. Но рыцарь-тамплиер де ля Герш ехал рядом с ней и пытался вовлечь в разговор.
Идэйн извинилась за свое нежелание поддер­живать беседу, сославшись на то, что горный по­ни, которого ей дали, оказался норовистым и все ее силы уходили на то, чтобы приструнить его и заставить слушаться. И это было правдой. Идэйн была не слишком искусной наездницей, потому что большую часть жизни провела в монастыре и не привыкла путешествовать. Кроме того, ей со­всем не хотелось разговаривать.
Хотя тамплиер со своими длинными светлыми волосами и точеными чертами лица был красив, она слышала, как безжалостно он вел с вождем клана Санаха Дху переговоры о выкупе. Вдобавок она чувствовала, что в этом воинственном монахе было нечто темное и жестокое, что он не хотел де­монстрировать миру.
Она отделывалась лишь самыми краткими от­ветами и не поднимала глаз, хотя и опасалась, что тамплиер понимал, почему, и, конечно, не припи­сывал это ее девичьей скромности.
Идэйн тяготило его общество. Ей хотелось думать о Магнусе, идущем в арьергарде, и она знала, что он кипит от едва сдерживаемой ярости. Идэйн почти физически ощущала эту ярость, пре­следовавшую ее, словно грозовое облако. Она не понимала, как Магнус ухитрился пешком пересечь холмы Шотландии и оказаться среди наемников, сопровождавших тамплиера. Когда она позволила себе вспомнить часы, проведенные с ним после кораблекрушения, Идэйн почувствовала, как все ее тело охватило чувственное томление.
О, какой это было пыткой – знать, что ее возлюбленный вернулся, что он рядом, среди этих солдат, и притворяется кем-то, в то время как ему следовало бы ехать с ней рядом! Идэйн не сомне­валась, что он чувствовал то же самое. Она почти физически ощущала у себя на затылке взгляд его золотистых глаз.
Матерь Божия! Может ли быть такое, что он думает то же, что и она?
Их любовные объятия на берегу ледяного ручья были похожи на полет среди сверкающих звезд.
Он был в ее теле, они обладали друг другом, их тела слились в одно целое, соприкасаясь самой сердцевиной, и так они, как ей казалось, кружи­лись целую вечность.
Что за святотатственные мысли приходили ей в голову – заниматься любовью целую веч­ность! И все же золотистый свет их любви, их страсти, в котором они утопали всего лишь не­сколько кратких сладостных мгновений, был неза­бываем. Магнус никогда не испытывал ничего по­добного, Идэйн знала это без его слов. Как и она.
– Ах, солнце выглянуло, – сказал ехавший рядом с ней тамплиер.
Они добрались до гребня холма. Все вокруг них – складки холмов и долины западных шот­ландских гор, берега, изрезанные глубокими зали­вами и бухтами, – было теперь освещено со­лнцем. На востоке плыли несколько облачков, а небо вдруг стало похожим на ярко-синий балда­хин. Впереди дорога углублялась в густой лес.
– Мы поедем этим путем, – сказал тампли­ер, указывая на нее. – Это дорога в Эдинбург, идет она через лес Кромах. Но сначала мы оста­новимся, чтобы накормить и напоить лошадей.
Он окликнул своих спутников, и они подъеха­ли помочь слуге расседлать вьючную лошадь и боевого коня рыцаря. Через несколько минут да­же пони был стреножен, и всех лошадей пустили пастись, а всадники и сопровождавший их пеший эскорт расселись на небольших камнях, распола­гавшихся кругом возле родника, чтобы подкре­питься копченой рыбой и хлебом, полученным в башне Константина Санаха.
Идэйн села так близко к людям из эскорта рыцаря, насколько хватило смелости. Она наблю­дала за ними, пока они ели, а потом после еды растянулись на сухой траве, чтобы отдохнуть и понежиться на солнышке. Магнусу, с его сильны­ми большими руками, было поручено открыть бо­чонок пива. Он и еще один человек из эскорта выглядели, как и положено в их состоянии: бед­ные рыцари, лишившиеся всего, даже своих ко­ней, и нанявшиеся пешими солдатами.
– Вождь Санах не сомневался, что заработа­ет на вас состояние, мадемуазель, – говорил тем временем красавец тамплиер. – Вот почему торг шел так медленно и туго.
Он протянул ей несколько завернутых в лис­тья копченых селедок, которые один из мужчин разогрел над костром.
– Можно ли верить истории, которую рас­сказал Константин? Что один бродяга-рыцарь, принадлежавший раньше к свите графа Честера, похитил вас из монастыря, что вы потерпели ко­раблекрушение и Константин нашел вас в лесу?
Нашел?!
Матерь Божия! Разве он нашел ее? Вождь клана Санах Дху следовал за ними от самого по­бережья и видел все. Он сам похвалялся перед ней, что со своими соплеменниками прятался в ле­су и наблюдал за тем, что происходило возле ручья. Они выжидали, пока она не уснула в объ­ятиях Магнуса.
А потом, когда Идэйн проснулась и пошла к ручью за своей одеждой, шотландцы набросились на нее, потащили в лес, где спрятали своих лошадей, посадили на одну из них, и так она и ехала, лежа на животе поперек седла, как оленья туша, до самой башни форта!
– Что бы ни говорил коварный вождь Са­нах, – ответила Идэйн, – но на самом деле все было иначе. Он не находил меня.
Не было причины рассказывать тамплиеру всю историю. Возможно, он и оказался ее спаси­телем, но он не был с ней откровенен. Он не ска­зал ей, куда они едут, если не считать того, что сообщил, что они направляются в Эдинбург. В башне-форте Константина Санаха она слышала, будто сам шотландский король Уильям Лев запла­тил за нее выкуп. Поэтому Идэйн и не собиралась ничего рассказывать, пока ей не станут известны планы ее спасителей. Поколебавшись, она бросила взгляд на наемников и увидела Магнуса, который как раз обносил всех пивом. Если бы только она могла поговорить с ним! Конечно, он бы не позво­лил событиям разворачиваться таким образом. Она хотела бы уехать с этим красивым задумчи­вым молодым рыцарем, занимавшимся с ней лю­бовью, а не с этим суровым тамплиером, который, как она предполагала, собирался доставить ее шотландскому королю в некотором роде как плен­ницу. Но Магнус делал ей знаки, и она поняла их: он предупреждал ее, что им не следует давать тамплиеру ни малейшего повода думать, будто они знают друг друга.
После того как трапеза была окончена, Маг­нус помог бедному рыцарю Юдо, прислуживав­шему тамплиеру и бывшему при нем кем-то вроде оруженосца. Они вместе загасили костер и собра­ли животных, щипавших траву.
– Славное для лошадей местечко, – заме­тил рыцарь Юдо, когда они подвели стремянному боевого коня тамплиера, и провел рукой по мощ­ному крупу жеребца – небось от сарацинской кобылы?
Магнус кивнул, глядя, как стремянной уводил жеребца, чтобы оседлать его. Огромный конь там­плиера был прекрасным образцом лошади, пред­назначенной для боевых действий. Он был тяже­ловесным и сильным, но быстрым и выносливым, и, если бы понадобилось, мог бы обогнать любого коня – недаром в его жилах текла кровь араб­ских скакунов. И это внушило Магнусу идею.
Колонна теперь образовала ломаную линию и уже вступила во влажный сумрак Кромахского леса. Болтовня прекратилась. Магнус не сводил глаз с девушки. Он никогда не уставал любовать­ся ею, и теперь мысли его занимало только одно: как отнять ее у тамплиера, как им скрыться?
Ноябрьский ветер свистел в ветвях деревьев. Лесной мрак вызывал в памяти рассказы о лесных духах, троллях, великанах и обо всех тех ужасах, которые могли с ними здесь случиться. Не говоря уже об опасностях, которые представляли волки, медведи и грабители.
Магнус повернул голову и посмотрел вверх. С высоких ветвей на них падали коричневые осен­ние листья. Здесь, в шотландских горах, деревья были очень древними. Многие из них до сих пор почитались как священные – дуб, рябина и вы­сокие буки, и на склонах, расположенных еще выше, гигантские сосны, которые сейчас тихонько шептались. Юдо отдал приказ натянуть тетивы луков всем, у кого они были, и держать их нагото­ве, а остальным вытащить из ножен мечи и копья.
Магнус обнажил свой меч и продолжал смот­реть на девушку и тамплиера де ля Герша, ехав­ших рядом. Он уже заметил, как белокурый ры­царь поглядывает на нее. Де ля Герш не казался дамским угодником. Манеры тамплиера были слишком высокомерными, но Идэйн явно привле­кала его.
Наблюдая за ними, Магнус не обращал вни­мания на дорогу и споткнулся о корень. Сапоги его разваливались, и он знал, что скоро их придет­ся выбросить, но будь он проклят, если имел хоть малейшее представление, во что теперь обуться.
Косые лучи солнца проникали сквозь ветви деревьев – солнечные зайчики мелькали на зем­ле, слепя глаза, и от этого самые обычные вещи казались диковинными. В какой-то момент Маг­нусу показалось, что он увидел несколько необыкновенных белых оленей, гуськом пробиравшихся по лесу, но, как только он мигнул, они исчезли.
– Я хочу выбраться из леса до ночи! – крикнул спутникам тамплиер. – Здесь очень легко сбиться с дороги и заблудиться.
Никто не возразил ему. Сопровождавшие ры­царя люди вовсе не хотели провести ночь в лесу, не зная, кто или что, возможно, находится недале­ко от их походного костра. Когда они останови­лись напоить лошадей из неглубокого извилистого ручейка, мужчины тотчас же принялись за свои дела. Но даже де ля Герш, которому понадобилось облегчиться, не стал заходить слишком дале­ко в лес.
Магнус побрел к девушке. У него было мало времени, чтобы поговорить с ней, поскольку там­плиер мог вернуться в любую минуту. Идэйн си­дела на земле, потирая непривычные к верховой езде усталые ноги.
Магнус взял свой меч и срезал небольшую иву, чтобы смастерить из нее посох. Но при виде девушки, с которой он занимался любовью у ручья в тот первый после кораблекрушения день, одетой в знакомый синий плащ, с золотыми волосами, рас­сыпавшимися по плечам, с изумрудными глазами, выразившими при его приближении страх, ра­дость, тревогу, сердце у него так бешено заби­лось, что он едва мог говорить. А когда загово­рил, то у него вырвались совсем не те слова, что он собирался ей сказать.
– Тебе нравится беседовать с этим прекрас­ным рыцарем-тамплиером, который выкупил тебя на свободу? – спросил он яростным шепотом. – Ты хотя бы знаешь, куда он тебя везет или тебе это все равно?
Идэйн, казалось, не расслышала или не поня­ла его – взгляд ее тревожно оглядывал его с го­ловы до ног.
– О Пресвятая Дева Мария, что с тобой приключилось? – шепотом ответила она. – Ты ранен? Погляди на свою одежду!
Она была готова вскочить и броситься ему на шею, но он жестом удержал ее.
– Послушай… – начал Магнус.
Он хотел рассказать ей о своих планах побега, но краем глаза заметил приближающегося к ним де ля Герша. Идэйн тоже его увидела.
– Помоги мне, – прошептала она.
– Да, – так же тихо ответил Магнус. Глядя в эти прекрасные глаза, он хотел только одного – схватить ее в объятия и зацеловать до беспамятства. Ему хотелось лежать с ней в лесном шалаше и ласкать и любить ее долгие, бесконеч­ные золотистые дни – много дней подряд. В мес­те, где никто не смог бы их найти или помешать их безмерному наслаждению.
– Да, – поклялся он ей внезапно охрипшим голосом, – обещаю!
Магнус стремительно отвернулся и отошел от нее, размахивая только что сделанным посохом. Тамплиер остановился и, хмурясь, посмотрел ему вслед, но не сказал ни слова. Де ля Герш сделал Идэйн знак, чтобы она взобралась на своего пони, и подал руку, помогая ей сесть в седло. Люди на­чали подниматься с земли и собирать оружие. Вско­ре все они двинулись через лес на запад, туда, где еще был виден свет умирающего дня.
Но не прошли они половину лье, как что-то выпрыгнуло из лесной чащи прямо под ноги пони, на котором ехала Идэйн. Пони встал на дыбы.
Идэйн вскрикнула и выпала бы из седла, если бы тамплиер не нагнулся стремительно и не схва­тил поводья ее пони, заставив его повернуться кругом, отчего лошадка прекратила свой паничес­кий танец на задних ногах.
Подбежал Магнус. Он все время не спускал с Идэйн глаз и оказался возле пони почти в тот са­мый момент, когда де ля Герш схватил поводья.
Тамплиер откинулся в седле и посмотрел на молодого рыцаря, вскинув брови.
– Я слышал, как она вскрикнула, милорд. – По сути дела Магнусу было наплевать на де ля Герша и на то, что тот думает. – Я хотел предот­вратить несчастье.
– Ах вот как, рыцарь «Откуда ни возь­мись». – Де ля Герш снова бросил на Магнуса пытливый взгляд. – Я уже видел тебя там, где Юдо велел тебе охранять тылы.
Пони продолжал приплясывать и приседать. Идэйн, казавшаяся испуганной, обеими руками вцепилась в луку седла. Подбежали Юдо и ос­тальные солдаты. Юдо нагнулся и что-то поднял с земли.
– Вот виновник неприятности. – Оружено­сец держал в вытянутой руке белый пушистый комок. – Вот кто вызвал суматоху, милорд. При­спешник Сатаны.
– Кот? – Де ля Герш смотрел на животное с высокомерным и презрительным видом.
Все по-журавлиному вытягивали шеи, чтобы разглядеть кота. Девушка перегнулась с седла, продолжая одной рукой крепко держаться за луку, другую протянула к зверьку, и он вцепился когтями в ее плащ и изящно перепрыгнул на коле­ни девушки, где и устроился.
В течение минуты никто не сказал ни слова. Де ля Герш немного отъехал на своем жеребце и не сводил глаз с белого кота, уютно угнездивше­гося на коленях девушки.
– Это потерянное кем-то домашнее живот­ное, – заметил он. – Не очень-то сладко ему пришлось бродить одному по лесу! Поглядите, кто-то постарался и вдел женскую сережку в его ухо.
Мужчины сгрудились поближе, чтобы лучше видеть. Из ушка кота действительно свисала ма­ленькая, похожая на капельку сережка с красным камнем.
– Давайте-ка запросим за него выкуп, – предложил Юдо, – пока не явился этот чертов Санах и не опередил нас.
Мужчины расхохотались. Магнус стоял по­одаль и смотрел, как Идэйн гладила головку кота кончиком пальца. Тот закрыл глаза и начал гром­ко и раскатисто мурлыкать.
– Фомор, – сказала Идэйн коту.
Мужчины смотрели на нее, разинув рты.
– Последний из фоморийцев, – пояснила девушка, почесывая кота за ушком. – Они назы­вали себя Фир Болг. От них и произошел мой народ.

10

Холодная ладонь закрыла ей рот, а голос зашептал на ухо:
– Не шевелись и не шуми.
Идэйн спала чутко. Земля была жесткой, хотя на нее для Идэйн навалили сухих листьев, но это лишь чуть-чуть облегчило боль во всем ее словно избитом теле. Она тотчас же проснулась.
– Ты видишь мое лицо? – Шепот был хриплым.
Да, свет луны был достаточно ярок, чтобы она могла его разглядеть. Но она и так узнала бы этот голос. Идэйн кивнула.
– Хорошо, – сказал ей Магнус. – Быстро вставай и следуй за мной.
Все, кто был вокруг них, были закутаны в плащи и овечьи шкуры. Ночной дозорный сидел и клевал носом, тихонько похрапывая. Асгард де ля Герш лежал по другую сторону костра, отвернув­шись от сильного жара багровых углей.
Магнус приложил палец к губам, и они бес­шумно, как тени, проскользнули под деревья.
Идэйн хотелось спросить о лошадях. Пешими они не могли уйти далеко. Но Магнус решительно двинулся в лощинку, выстланную сосновыми иг­лами, и они скользили по ее отлогому склону, пока не оказались среди папоротников. И тут Идэйн увидела неоседланного жеребца де ля Герша с го­ловой, укутанной плащом. Конь стоял тихо, при­вязанный к ветке сосны.
Идэйн с трудом втянула воздух.
– Ты не можешь украсть его боевого коня.
– Я уже это сделал.
Магнус подсадил ее на спину жеребца. По­том, не снимая с головы коня плащ, потянул за собой по склону холма.
Идэйн вцепилась в гриву коня обеими руками. Сердце ее бешено колотилось. Сосновые иглы за­глушали цоканье копыт, и они надеялись, что не поднимут в лагере тревогу.
«Но какова дерзость», – подумала Идэйн. У тамплиера был добрый конь, который, как она предполагала, стоил целое состояние. Они не только убегали от посланца короля, заплатившего за нее выкуп, но и украли боевого скакуна рыца­ря-тамплиера!
Они продвигались по лесу, где темные тени от деревьев сменялись местами, освещенными пол­ной луной, и Магнус пока вел коня в поводу. На­конец лес закончился, и они оказались на краю ог­ромного луга – в лунном свете покрывавшая его высокая сухая трава казалась серебристым морем.
– Сядь назад, – прошептал Магнус. Идэйн передвинулась назад на широкой спине скакуна, освобождая место для Магнуса, и тот вскочил на коня впереди нее.
– Держись за мой пояс, – сказал он ей, на­клонился и сорвал свой плащ с головы жеребца.
Огромный конь тут же вздрогнул при виде незнакомого луга, издал могучее ржание, похожее на раскат грома, и встал на дыбы, а потом огром­ным прыжком рванулся вперед.
Идэйн обеими руками держалась за пояс Маг­нуса, стараясь задушить рвавшийся из груди крик. Все это было похоже на ночной кошмар. Трепе­тать от бешеной скачки могучего коня по травя­нистому, залитому лунным светом лугу, чувствовать, как напрягаются мускулы его огромных ног и массивная спина и как он сжимается в комок для нового прыжка! Тело скакуна пласталось и лете­ло, как стрела.
Несколькими секундами позже, когда Идэйн почувствовала, что от ужаса у нее пересохло во рту, до нее дошло, что Магнус смеется! Она не могла поверить этому! Их жизни были в опасности, поскольку жеребец мчался в кромешной тьме. Конь мог наступить в невидимую яму, споткнуть­ся о камень, и они могли сломать себе шею и по­гибнуть. Но, казалось, для Магнуса это не имело значения.
Идэйн отпустила пояс Магнуса и теперь об­хватила его руками и прижалась к нему. И почув­ствовала в нем то же, что и в коне, – мощное животное, мускулы которого напрягались в этой безумной скачке. Магнус бросал вызов судьбе, и ему это даже нравилось!
Но это не могло длиться вечность. Постепен­но бег коня стал медленнее и спокойнее. В лицо им летели капли конского пота и хлопья пены, ребра животного ходили ходуном. Наконец беше­ный галоп замедлился, и, храпя и встряхивая голо­вой, жеребец перешел на легкий аллюр. Магнус чуть натянул поводья, мягко уговаривая коня, на­зывая его «хорошим мальчиком» и «славным ма­лым» и убеждая, что бояться ему нечего.
Идэйн перевела дух. Она все еще крепко цеп­лялась за Магнуса, как во время их безумной скачки, а руки и ноги ее дрожали от напряжения.
Когда Магнус повернулся, чтобы посмотреть на нее, лунный свет упал на его лицо, и Идэйн увидела, что он все еще смеется.
Ей захотелось ударить его. И все же Магнус украл и обуздал прекрасного резвого коня там­плиера и ехал на нем, и она не могла осуждать его за это. Если бы Магнус не был таким первоклассным наездником, они не смогли бы удержаться на таком мощном коне, он бы их сбросил, и теперь они брели бы по ночному лесу. И, вероятно, заблудились.
И все же она почти ненавидела его.
Магнус направил тяжело дышавшего коня под деревья и там соскользнул с его спины, взял в руки поводья и привязал его к ветке. Жеребец покорно опустил голову и принялся щипать сухую траву. Магнус снял Идэйн с коня, принес под дерево и уложил на постель из опавших листьев Она все еще дрожала и смотрела, как он снимает плащ, потом рубашку и отбрасывает все это в сторону.
– Ты чуть не убил нас! – сев, заявила Идэйн.
– Вовсе нет. Этого никогда бы не случилось! Я слишком хорошо держусь в седле, чтобы допустить такое. – Магнус сел рядом с ней и попытался снять с нее плащ. – Какая ты глупышка! Сразу видно, что всю жизнь провела в монастыре.
Идэйн поняла, чего он хочет, и попыталась воспротивиться, несмотря на то что кровь быстрее побежала у нее по жилам при виде его обнаженного торса. В нем все еще бурлила энергия после то го, как ему удалось обуздать и приручить такого мощного коня.
Идэйн попыталась оттолкнуть его.
– Что, если тамплиер проснулся, и они уже ищут нас?
Магнус притянул ее к себе.
– У нас есть несколько минут.
Его рука потянулась к ее волосам, он пропус­тил пальцы сквозь ее золотые пряди. Потом на­гнулся к ней, и ее рот оказался в плену его жарких страстных поцелуев – он целовал ее губы, шею, потом губы его нашли ее грудь и начали целовать ее сквозь платье.
Она застонала, и он прошептал:
– О Господи, как я мечтал об этой минуте, как мне хотелось обнять и прижать тебя к себе. Я сгорал от желания и думал, как ты будешь ле­жать в моих объятиях – обнаженная, сверкаю­щая, прекрасная. Я только и мечтал о том, чтобы снова обладать тобой и почувствовать сладость твоего тела! – Не отрываясь от ее губ, он простонал: – Думать об этом – думать о тебе – от одного этого можно сойти с ума! Господи, как ты нужна мне!
Он отвел ее сопротивляющиеся руки, чтобы расстегнуть ее плащ. Когда он сделал это, из-под плаща выпрыгнул белый кот, бывший там с тех пор, как Идэйн положила его туда, когда готови­лась ко сну.
Магнус отпрянул:
– Проклятый кот! Как ты можешь всюду таскать его за собой!
Он взял зверька и бросил в кусты. Потом, го­ря лихорадкой страсти, опустился на колени и снял с нее плащ. Он делал это торопливо, руки его дро­жали, когда он поднимал ее платье, обнажая ее тело до груди. И вскоре их тела оказались переплетенными в тесном объятии.
– Магнус, – задыхаясь, прошептала Идэйн.
Это было безумием, но она не могла остано­вить его, потому что сама была охвачена такой же лихорадкой. Его рот прижимался к ее рту и заглу­шил ее стон, когда его плоть с настойчивой силой проникла в нее.
На этот раз он овладел ею так же грубо, как обуздал боевого коня. Но даже когда Идэйн из­вивалась под ним, пытаясь сопротивляться, ее руки крепко прижимали его к себе, а он покрывал бесчисленными жаркими поцелуями ее лицо. Тело его снова задвигалось, а рот снова пленил ее рот, а зубы чуть прикусили ее нижнюю губу.
– Моя прекрасная золотистая колдунья, – задыхаясь, шептал он. – Я хочу наполнить тебя всю, сделать своей узницей, я хочу поглотить те­бя – я хочу тебя всю!
И слова его воплотились в действительность.
Это было жадное чувственное соитие, полное животной страсти и силы. Сначала Идэйн показа­лось, что она этого не выдержит. Но постепенно она покорилась его чувствам, и ее тело стало отве­чать на его ласки.
Идэйн вскрикнула, когда он стянул с нее пла­тье, и его губы прижались к ее телу, пожирая и покрывая поцелуями всю ее. Она больше не могла противостоять этому сладостному и мучительному прикосновению. Идэйн впилась зубами в его пле­чо и услышала его восклицание, полное изумления и боли.
Его рука, заблудившаяся в ее волосах, оттяну­ла назад ее голову, и он ответил властными поцелуями на ее укус – он целовал ее шею, лицо, по­кусывал ее щеку и мочку уха до тех пор, пока ко­жа ее не начала гореть.
И это было нечто совсем иное! На этот раз их занятие любовью вовсе не походило на медленное падение среди золотых звезд – сейчас оно было жарким и неистовым, а вокруг пахло сухой тра­вой, потом и лошадьми. Идэйн казалось, что она погрузилась в опаляющее пламя страсти, способной сжечь их заживо. И тут она была равна ему – от них обоих не оставалось теперь ничего, кроме пепла.
Здесь, на этом серебристом лугу, было сладо­страстие, но была и любовь. И ее сильный, гибкий возлюбленный, чье тело с такой силой вторгалось в ее собственное, завоевал ее, но и она, в свою очередь, тоже завоевала его.
А в следующую секунду тело его содрогну­лось, и он издал громкий крик, похожий на рык, а она вторила ему тихим стоном. Он опустился ря­дом с ней, все еще дрожа, весь покрытый потом, и она слышала его сдавленные крики.
Идэйн облизнула припухшие губы. Все ее те­ло было словно избито и покрыто ссадинами. Она чувствовала себя усталой, но торжествующей.
– Матерь Божия, я никогда не покину те­бя! – пробормотал он. – Идэйн, – пробормо­тал он, – Идэйн! Как мне жить без тебя? Ты и вправду, должно быть, ведьма. На земле мне не найти второй такой женщины, как ты! Никто не сравнится с тобой!
Она смотрела куда-то через его плечо, стараясь восстановить дыхание. В лунном свете недале­ко от них сидел белый кот и вылизывал лапки. Идэйн с трудом удалось прошептать:
– Нет, я не ведьма.
– Нет? – Он приподнялся, опираясь на ло­коть, чтобы заглянуть ей в лицо. – Почему тогда ты говоришь и делаешь такие вещи, которых ни­кто не понимает?
Его рука отвела влажные волосы с ее глаз.
– Почему ты назвала по имени заблудивше­гося кота и сказала, что он твой родственник?
Взгляд Идэйн скользнул куда-то в сторону.
– Я… я не знаю. Иногда я не знаю, что скажу. Вот только мое Предвидение… – Ее го­лос затих, истаял. Нет, он не понял бы. – Я не могу объяснить. Кажется, это просто приходит мне в голову…
Магнус ждал, пристально вглядываясь в ее лицо, потом слегка отстранился и натянул штаны, чтобы прикрыть обнаженное тело.
– И заставляешь корабль сесть на мель, что­бы он не прибыл, когда на другой совершили на­падение. И это тоже пришло тебе в голову?
– Да. – Идэйн села. Ураган страсти, под­хвативший и унесший их обоих несколько минут назад, стих, опустошив ее. Идэйн натянула платье на плечи и грудь, наклонилась и оправила юбку.
И услышала его вздох. Магнус провел рукой по взлохмаченным рыжим волосам.
– Страсти Господни! Ну и история! Едва ли в Честере найдется хоть один человек, который в нее поверит!
Лицо Магнуса было в тени, но свет падал на обнаженные плечи и волнистые волосы, ниспадав­шие на них. Он был сильным и красивым. Идэйн не могла вспомнить без чувственной дрожи, как всего несколько минут назад это могучее тело по­коилось в ее объятиях, когда они занимались лю­бовью.
– Когда я привезу тебя к своему сюзерену, графу Честеру, – говорил Магнус, – ты долж­на все это объяснить ему как можно понятней. Я потерял два графских корабля со всеми их коман­дами, и мне придется за это отчитываться. Понимаешь? Ты – мой единственный свидетель.
На несколько минут воцарилось молчание. Кот подошел к ним танцующей походкой и при­нялся тереться о плечо Идэйн и мурлыкать. Идэйн взяла его, посадила на колени, понимая в этот мо­мент только, что мир ее пошатнулся и накренился. И не в лучшую сторону. Очень тихим голосом она спросила:
– Ты хочешь отвезти меня к своему сюзере­ну, чтобы я засвидетельствовала, что потеря ко­раблей – не твоя вина?
Магнус встал и поднял брошенный под дере­вом плащ на подкладке. Нагнувшись, надел его, завязал тесемки и опоясался мечом.
– Поверь мне, – сказал он, – за это я бу­ду охранять тебя всю жизнь. Эта поездка в каче­стве сборщика подати с самого начала была для меня тяжким бременем, сущим проклятием! По правде говоря, история эта слишком длинная, что­бы ее рассказывать.
Магнусу припомнился пьяный вечер в обще­стве французов и то, как он просадил все деньги, выигранные во время турнира и выплаченные ему в виде приза, и свое дурацкое бахвальство, при­ведшее его в конечном итоге к кораблекрушению и катастрофе.
– Клянусь Господом, – пробормотал он сквозь зубы, – дело в том, что я должен спасти свою честь – честь семьи.
Идэйн встала, держа кота на руках, и сказала еще тише, чем прежде:
– Поэтому ты не вернулся в Честер, а пошел в услужение к тамплиеру? Ты знал, что он разыс­кивает меня, а я была тебе нужна, чтобы доказать твою невиновность?
Что-то в ее голосе заставило его помедлить и посмотреть на нее – Магнус пытался прочесть в ее взгляде, что она думает.
– Ну… да, это было для меня главным. «Что это с ней такое?» – недоумевал он.
Идэйн смотрела на него своими изумрудными сверкающими глазами, наполненными влагой, ко­торой могли быть только слезы. Ради всего свято­го, он не мог понять причины такой печали!
Он же сходит по ней с ума, сказал себе Маг­нус. Ни одна женщина не вызывала в нем таких чувств, как она. Когда ее не было с ним, он непре­станно думал о том, когда снова будет обладать ею. Но, конечно, даже она, сирота из какого-то жалкого монастыря на северном побережье, не может требовать от него больше того, что он уже дал ей. Он ни разу не произнес слова «любовь», он изо всех сил старался показать, что то, что между ними происходит, не может быть истолковано именно таким образом. Хотя с некоторым, чувством вины должен был признать Магнус, именно он лишил ее невинности.
Но ведь то была ошибка, разве не так? Ну, положим, он был глупцом, считая ее шлюхой де Бриза, что из этого?
– Не бойся, я о тебе позабочусь, – сказал Магнус, надеясь утешить ее. – Я перед всеми стану твоим защитником, и можешь не опасаться, что я тебя брошу. А после того как засвидетельст­вуешь перед графом мою невиновность и расскажешь все, что произошло на самом деле, я позабо­чусь доставить тебя в целости и сохранности в твой монастырь, если ты того пожелаешь.
– Вернуться в монастырь? – В ее воскли­цании прозвучало недоверие. – После всего, что ты со мной сделал?! Я лежала с мужчиной, а в глазах церкви ничего не может быть греховнее. И ты думаешь, меня примут обратно?
Магнус нахмурился.
– Тебе необязательно быть девственницей, чтобы вернуться к святым сестрам. Ты это зна­ешь. Если ты раскаиваешься…
– Раскаиваюсь?!
Ее крик встревожил кота, который при звуке ее голоса спрыгнул на землю, вырвавшись из ее рук.
– Ты полагаешь, я должна наложить на себя епитимью за все то, что ты сделал со мной?
Идэйн повернулась и пошла прочь от него.
– Ах, какое несчастье, что я встретила тебя, что я посмотрела на тебя! – бросила она через плечо. – Господь свидетель! Я не буду каяться в том, в чем нет моей вины. Нет, я обращусь с жа­лобой к епископу на то, что ты гнусно совратил и обесчестил меня, невинную послушницу монасты­ря Сен-Сюльпис.
На какое-то мгновение Магнус онемел и толь­ко смотрел ей вслед. Он был совершенно ошелом­лен.
Он соблазнил послушницу? Господи Иисусе! Этого он уж не мог вынести. Сколько же несчас­тий на него свалилось!
Она собирается пожаловаться епископу! Магнус был изумлен. Как только она могла ска­зать такое?!
– Остановись! Куда ты?
Идэйн шла к огромному боевому коню, стояв­шему под деревьями.
– Идэйн, подожди! Давай поговорим. Ты с ума сошла? – кричал Магнус, а она тем време­нем отвязывала лошадь. – Да послушай меня на­конец! И не трогай уздечку. Ты не можешь ехать на боевом коне де ля Герша!
И в эту минуту они услышали отдаленный звук рога. Жеребец тряхнул головой и сделал не­сколько шагов, таща за собой Идэйн.
Магнус выругался сквозь зубы. Ясно, что ог­ромный конь тамплиера был приучен к сигналу рога и поскачет туда, где этот рог будет трубить.
– Дай мне эти чертовы поводья! – крикнул Магнус, бросаясь вперед, чтобы схватить их.
Ему нужно было вскочить на коня, посадить девушку сзади и удирать отсюда что есть мочи.
Конь был таким резвым, что у них был шанс даже теперь оторваться от пони и вьючной лошади.
Но было слишком поздно. Прежде чем Маг­нус успел схватить поводья, конь взвился на дыбы и вырвал их из рук Идэйн. Как только звук рога послышался снова, он рванулся в лесной мрак и исчез из виду.
Магнус стоял, сжимая кулаки и свирепо глядя на девушку. Он не отказал себе в удовольствии выдать целую тираду, состоявшую из отборных проклятий. И тут они снова услышали звук рога. Магнус нагнулся и торопливо поднял с земли свои плащ.
– Ладно, – рявкнул он, – теперь нам при­дется бежать! Темнота и густая чаща леса помогут нам скрыться. Мы должны спешить, пока не на­ступил рассвет. Может быть, нам посчастливится набрести на деревушку.
Идэйн не двинулась с места.
Когда он обернулся к ней, она стояла, осве­щенная лунным светом, и ее шерстяное платье и свободно ниспадавшие на плечи волосы казались серебристыми.
И в ее позе было нечто такое, от чего у Маг­нуса по коже побежали мурашки.
– Я не пойду с тобой, – сказала Идэйн. – Я нужна тебе только как свидетельница твоих ошибок и промахов – и ничего больше. Я воз­вращаюсь к тамплиеру.
Она повернулась и направилась в ту сторону, куда ускакал конь. Маленькая белая тень – кот – поднялась с земли и быстро побежала за девушкой.
Деревья и темнота поглотили обоих.

11

–Исчезла? – взревел Уи­льям Лев. – И давно? А как же деньги?
Фитц Гэмлин собрался с силами, чтобы вы­держать бурю. К счастью, верховный судья и на­местник знал, что ответить, потому что ответы он приготовил заранее. Единственное, чего ему оста­валось желать, – это чтобы ответы были получше.
– Выкуп был выплачен, государь, – докла­дывал фитц Гэмлин. – Деньги вручены Констан­тину Санаху, как и должно, хотя пришлось запла­тить… э-э… немножко больше, чем мы договари­вались, когда тамплиер был здесь. И как только вождь получил деньги, девушку отпустили, и там­плиер увез ее.
Король Уильям тяжело опустился на стул, вы­тянув ноги почти к самому огню.
– «Немножко больше»? И что это означает? Насколько больше?
Когда верховный судья и наместник назвал ему сумму, Уильям Шотландский не удержался от еще одного львиного рыка, означавшего приступ ярости.
Король вскочил со стула, расшвыривая в сто­рону своих секретарей – бенедиктинских монахов, стоявших рядом с ним с чернильницами наготове. Стюарт фитц Алан сделал знак слугам собрать ча­ши из-под вина и подносы, потом выпроводил че­лядь от греха подальше и закрыл дверь.
– Господь мне судья! – взревел король. – Если то, что ты говоришь о деньгах, правда, то мы отдали этому босоногому овечьему вору из Лох-Этива достаточно, чтобы он мог основать собственное королевство! Иисусе! Если тамплиер и вправду заплатил ему такую огромную сумму, то он стал богаче меня самого!
– Де ля Герш не дал ему столько шотланд­ского золота, – успокоил короля наместник. – Насколько нам известно, Санаху частично было заплачено золотом тамплиеров.
– Золотом тамплиеров? – Король снова опустился на стул. – Господи! Чего они хотят от нее? Ведь храмовники никогда не расстаются со своими деньгами просто так, они ссужают их под высокие проценты!
Фитц Гэмлин пожал плечами:
– Вообще-то, государь, мы ничего не знаем о тамплиерах, даже о тех, что имеют свое отделе­ние в Эдинбурге. За исключением того, что они сами соизволят довести до нашего сведения.
Бросив осторожный взгляд на короля, фитц Гэмлин отпустил монахов-бенедиктинцев: лучше избавиться от посторонних ушей, потому что он сообщил королю еще не все скверные новости. У верховного судьи и наместника было достаточно ясное представление о том, где можно найти де­вушку.
– Клянусь кишками Святого Давида, – го­ворил король, – тамплиеров так же трудно выку­рить из Шотландии, как блох из постели. И будь я проклят, если благочестивые рыцари не так же назойливы, как блохи. Я помню день, когда их эмиссары впервые появились на нашей земле и сказали, что пришли просить разрешения основать здесь отделение своего ордена, чтобы оказывать помощь путникам и паломникам, хотя, как извест­но, в наших холодных и отдаленных краях немного странников и пилигримов. А потом из своей пре­красной церкви и монастыря они стали распро­странять письма и воззвания, полученные из Нюренберга и Рима, в которых говорилось, что святой отец дал разрешение рыцарям Святого Храма проверять финансовые дела разных шот­ландских церквей и в особенности нескольких епископов. И теперь известно, что на нашей земле есть два или три отделения ордена, и эти псалмо­певцы и меченосцы, рыцари Храма, уже патрули­руют улицы города, благотворительствуют бед­ным, собирают милостыню от имени короля – пока не внедрятся в самую плоть королевства, не вопьются в нее, как заноза, почти невидимая и почти не поддающаяся извлечению, черт побери!
Фитц Гэмлин не мог не согласиться с этим. Сначала Уильям Лев Шотландский рассчитывал поселить в Шотландии несколько нормандских семей, но за ними в страну потянулись тамплиеры, на что король вовсе не рассчитывал.
Наместник и верховный судья частенько заду­мывался, а не предложили ли уже тамплиеры свои услуги по части финансов королевскому казначею и не согласился ли на это король Уильям. Фитц Гэмлин был уверен, что если это еще не произо­шло, то со временем произойдет обязательно, ведь Шотландия – бедная страна.
– Возможно, – предположил он, – тамплиеры желают подержать у себя девушку не­сколько дней, чтобы выяснить, обладает ли она таким удивительным даром, какой ей приписыва­ют. Они, как известно, отличаются неуемным интересом ко всякого рода чудесам. И, возможно, захотят…э-э… допросить ее.
Уильям Лев казался не особенно довольным услышанным.
– А кто даст им на это право? Я – король этой страны. Неужели тамплиеры посмеют за­брать ее у меня под носом? Да еще после того, как я послал за ней одного из них – де ля Герша? Он отправился выкупить ее на праздник Святого Андрея, а теперь уже приближается предрождест­венский пост. Где она, черт возьми?
Фитц Гэмлин был точно уверен, что она где-то здесь, в Эдинбурге. Наместник и сам был не­доволен тем, что девушка не появилась при дворе Уильяма в назначенное время. Они заплатили де ля Гершу за то, чтобы тот отправился в клан Са­нах Дху и выкупил ее. А теперь по городу гуляла сплетня, будто бы тамплиер вернулся и привез де­вушку, но де ля Герш подчинился командору здеш­него отделения ордена, а не королю Шотландии.
Пробормотав несколько слов о том, что тот­час же займется этим делом, фитц Гэмлин откла­нялся и ушел. Снаружи каменная лестница была запружена вождями кланов, ожидавшими аудиен­ции у своего монарха. Проталкиваясь сквозь них, наместник не мог мысленно не отметить, что, хотя до святок еще далеко, Уильям созвал своих вож­дей, готовясь к войне, которую ему не терпелось начать весной. Он надеялся отвоевать часть своей приграничной территории.
Это была та самая война, напомнил себе фитц Гэмлин, ради которой Уильям Лев так хотел запо­лучить эту девицу. По его разумению, это означа­ло, что ей придется привести в действие свои та­ланты ясновидящей здесь, в замке на скале, и стать путеводительницей короля Уильяма в воен­ной стратегии.
Фитц Гэмлин поспешил во двор замка, где толпилось еще больше вооруженных до зубов вождей разных кланов. Торопясь уйти, фитц Гэм­лин признался себе, что не знает, чем заняться в первую очередь. Впрочем, раз король так настойчиво желал заполучить девушку, он не смел мед­лить с ее розысками.
«А что, если ее держат здесь, в городе, в зам­ке тамплиеров?» – размышлял раздраженный верховный судья и наместник, пока конюх подво­дил ему коня. При той всем известной страсти тамплиеров ко всему экзотическому и таинствен­ному, породившей, к несчастью, столько слухов о пребывании их в Святой Земле, храмовники впол­не могли подвергнуть девушку пытке, конечно, в «пределах разумного», как они это называют. А Господь свидетель, что Уильям Лев Шотланд­ский не потерпит этого. Что же касается проверки возможностей девушки с помощью пытки или без оной, то король настаивает на том, чтобы заняться этим самому!
Наместник вскочил в седло и, пришпорив ло­шадь, галопом поскакал к воротам замка, направ­ляясь в город.

Когда зазвучал колокол, призывающий к ве­черней службе, слуги тамплиеров и несколько ры­царей, которым было назначено выполнять зим­ние полевые работы, поставили на место мотыги и грабли и гуськом направились на молитву.
Идэйн могла их видеть из своего окна, за­бранного тонкой решеткой, красивой на вид, но столь же крепко удерживавшей узницу в заточе­нии, как и железные затворы. Когда начинал зво­нить колокол, это было сигналом к окончанию ра­бот в поле. Прижавшись лицом к решетке, девуш­ка смотрела, как тамплиеры поднимались на холм.
После службы рыцари снова соберутся в зале, чтобы допрашивать ее. Это дознание тянулось уже много дней. Похоже было, что длиться оно будет вечно. Никто не знает, что она здесь, напомнили Идэйн ее тюремщики. Господи! Наверное, никто даже и не подозревает, что она в Эдинбурге! Идэйн никак не предполагала, что все так обернется.
Она не могла заставить себя перестать думать о Магнусе и о том, где он может быть сейчас. Ду­мал ли он о ней хоть немного, если не считать его намерения увезти ее в Англию, потому что она была его свидетельницей – его собственные сло­ва, – и он хотел представить ее своему сеньору, чтобы девушка объяснила тому обстоятельства потери обоих графских кораблей, груженных со­бранной податью, и гибели их команды.
Ясно, что Магнус не питал к ней никаких чувств, говорила себе Идэйн. Ничего, кроме по­хоти, которую обычно испытывает к девице моло­дой рыцарь. Старая история! И монахини не один раз предупреждали об этом всех молодых девушек-сирот. А она, кого можно было бы в последнюю очередь заподозрить в том, что она может пасть жертвой его красоты, его легковесной, но настойчивой страсти, она, как последняя дура, стала для него легкой добычей.
Теперь Идэйн часто не спала по ночам, терза­ясь мыслями о том, какую ужасную ошибку совер­шила и как глупо доверилась ему. К тому же ее мучили подозрения, что она навсегда останется узницей тамплиеров и будет жить в этих голых ас­кетичных казармах, пока не состарится. А они долгие годы будут ее допрашивать, и конца и края этому не будет.
И какие вопросы они ей задавали!
Оказалось, что рыцари-тамплиеры, все, как один, коротко подстриженные и одетые в одина­ковые белые плащи с красными крестами, были помешаны на магии, ясновидящих, особенно на тех, которые частенько встречались среди кельтов. Из их вопросов стало совершенно ясно, что они хотят, чтобы Идэйн совершила для них то же, что делали маги на Востоке, в Святой Земле, и были очень разочарованы, когда она этого не су­мела. Им казалось, особенно их командору, что если они будут продолжать уговаривать и увеще­вать ее, то она в конце концов сдастся.
«Можешь ли ты парить над землей?» – спросили они однажды. Этот вопрос очень удивил Идэйн. Зачем кому-то, будь он даже магом, де­лать это?
Второй в здешней иерархии тамплиеров – приор – захотел узнать: «Понимаешь ли ты язык птиц и зверей?» Идэйн долго думала, как отве­тить на вопрос, и должна была признать, что мо­жет ответить только отрицательно. Вероятно, она не понимала вопрос в том смысле, в каком пони­мали его тамплиеры.
А теперь, стоя у окна, Идэйн пребывала в глубоком унынии. Ее терзало дурное предчувст­вие.
Командор сказал ей: «Покажи нам свою силу по своей воле и ничего не бойся». Но в глубине его глаз таился опасный огонь, и она поняла это как намек на то, что, когда их терпение истощит­ся, они могут прибегнуть к более впечатляющим и весьма неприятным для нее средствам убеждения.
Девушка отвернулась от окна.
Сначала ей казалось, что у нее нет причин чего-либо бояться. Тамплиеры не пытались ни со­блазнить, ни унизить и предать ее, как Магнус. После долгого пути из Аох-Этива в обществе Асгарда де ля Герша приятно было оказаться нако­нец в чистом и безопасном месте. Сначала ей, правда, показалось странным, что здесь собралось такое множество вооруженных рыцарей, как стран­ным был установленный порядок их монашеской жизни, но звук монотонного пения тамплиеров в часы молитв казался мирным и серебристой нитью пронизывал долгие дневние часы. Жизнь здесь была простой, благочестивой и даже не лишена некоторых удобств и очень похожа на жизнь в ее монастыре. А после тяжких лишений, испытанных ею во время кораблекрушения, после ее пребывания в Шотландских горах, приятно было созна­вать, что поля и сады, окружавшие обитель там­плиеров, дают овощи, зерно, молоко и мясо для их довольно обильных трапез. И как замечательно было приниматься за еду, которую приносили ей слуги. Идэйн было сказано, что ее поместили здесь для того, чтобы она отдохнула и восстанови­ла силы после поездки из башни Константина, хотя и не сообщили определенно, что за этим последует.
В первый же вечер для нее приготовили ван­ну – воду налили в железное корыто и оставили ее одну в огромной каменной комнате, предоста­вив возможность основательно вымыться желтым щелочным мылом. Ей дали также опрятную белую шерстяную одежду, похожую на монашеское одея­ние, и полотняное белье. Дали ей и войлочные крестьянские башмаки, которые, правда, были ей немного великоваты, но довольно удобные. Вдо­бавок ей вручили кусок коричневого полотна, что­бы покрыть волосы. И только когда Идэйн нахо­дилась в зале собраний, ей разрешали снимать этот платок. Кто-то из тамплиеров, кажется ко­мандор, сказал, что ясновидящие славятся красо­той своих волос, вот почему ее просят всякий раз прикрывать их. Для нее приносили медную табу­ретку на высоких ножках, которую тамплиеры именовали треножником. Ей было сказано, что на такой табуретке сидят ясновидящие, и с тех пор каждый раз, когда ей задавали вопросы, ее усаивали на этот треножник.
Сначала Идэйн надеялась убедить храмовников, что не обладает никакой чудесной силой и что то, что о ней говорят, не что иное, как обман зре­ния или слуха. Или что люди просто ничего не поняли. В прошлом такое срабатывало.
В рядах тамплиеров Идэйн замечала Асгарда де ля Герша, и ей казалось, что в его синих глазах иногда мелькало сочувствие.
Но в ней росло беспокойство по поводу со­браний тамплиеров и их нескончаемых вопросов. Идэйн почувствовала необходимость защитить себя. И, как уже бывало в прошлом, решила, что ее единственная надежда на спасение заключалась в том, чтобы все отрицать. Однако она чувствова­ла, что в этой толпе тамплиеров было несколько человек, готовых терпеливо ждать, пока не удаст­ся выжать из нее правду.
Прижав кулачок к губам, Идэйн беспокойно зашагала по комнате.
Господи Иисусе! В чем же заключалась прав­да? И как она могла бы объяснить им свое таин­ственное Предвидение, никогда не покидавшее ее? Идэйн и сама не знала, что это такое. Даже когда Предвидение явственно проявлялось!
Идэйн повернулась к двери на звук поворачи­ваемого в замке ключа и с облегчением вздохнула, увидев Асгарда де ля Герша, приходившего каж­дый вечер, чтобы отвести ее на собрание.
Она тотчас увидела, что он чем-то встрево­жен. Выглядел Асгард, как все его братья-там­плиеры, – в мягких кожаных сапогах и длинной одежде, прикрытой белым плащом с большим крас­ным крестом. Чтобы защитить себя от холода и сырости, проникавших сквозь каменные стены, он носил облегающий голову кожаный капюшон с за­вязками под подбородком. Прекрасное лицо де ля Герша было безмятежным, но Идэйн уже доста­точно хорошо его знала, чтобы заметить, что на лбу у него пролегли морщины, а это означало, что что-то идет не так, как должно.
Идэйн не смогла сдержаться и испуганно от­прянула, когда он внезапно упал перед ней на одно колено, взял ее руку и поднес к губам. Пре­исполнившись тревоги, Идэйн попыталась вы­рвать руку, но тамплиер держал ее крепко.
Она почувствовала дрожь в коленях. Прежде он никогда не целовал ей рук, и она сочла интим­ным этот совершенно неожиданный жест. Что это, дурной знак? Может быть, ей грозит что-то страшное?
– Позволь мне, благородная девица, – хрип­ло сказал тамплиер и, прежде чем Идэйн успела помешать ему, притянул ее к себе и мгновенно распустил шнуровку у нее на груди. Его огромное тело подалось вперед, и он прижался лицом к ее теплой коже и покрыл поцелуями ее груди. Идэйн слышала его тяжелое хриплое дыхание.
– Я хочу тебя, – сказал он глухим голо­сом, – я хочу тебя – и ничего не могу с собой поделать.
В течение нескольких секунд, показавшихся ей вечностью, де ля Герш не произносил ни слова. Тамплиер стоял на коленях, цепляясь за складки ее шерстяных юбок, а губы его прижимались к ее телу, наслаждаясь его теплотой и близостью.
Идэйн окаменела от страха. Она не знала, что делать. Тамплиеры и родственные им госпиталье­ры были известны своим целомудрием и чистотой. В эдинбургском отделении ордена она даже пищу вкушала одна и одна ходила молиться в часовню. Немногие тамплиеры заговаривали с ней, и когда кто-нибудь из них сталкивался с ней в узких пере­ходах, то проходил мимо, опустив глаза. Здесь царила поистине монастырская атмосфера. Идэйн знала, что вина падет на нее, если она вызовет страсть в ком-нибудь из тамплиеров. И неважно будет, виновата она на самом деле или нет. Осо­бенно если речь пойдет о таком доблестном, без­упречном рыцаре, как де ля Герш.
Идэйн стиснула зубы, стараясь преодолеть панический ужас. Она твердила себе, что не долж­на шевелиться.
Через несколько минут хватка де ля Герша ослабла. Он помотал головой, словно старался привести мысли в порядок, потом медленно под­нялся и тихо сказал:
– Распусти волосы.
По-видимому, они оба собирались вести себя так, будто ничего не произошло. Однако прошло несколько минут, прежде чем Идэйн собралась с силами и спросила:
– Мы… я должна сейчас идти в зал собра­ний?
Он кивнул.
Снимая с головы платок и распуская косы, Идэйн думала, что, если исключить внезапный порыв тамплиера, все должно идти заведенным порядком. Но она была потрясена, мысли ее пута­лись и голова кружилась. Когда-нибудь допросы должны же будут кончиться. И что тогда? Может быть, тамплиеры вспомнят о выкупе, заплаченном за нее королем Уильямом, и в конце концов пере­дадут ее ему?
Но что-то должно случиться, размышляла Идэйн, зашнуровывая корсаж. Воспоминание о поцелуях Асгарда было настолько живо в ее памя­ти, что пальцы ее дрожали и не слушались, когда она пыталась расплести косы и расчесать волосы, чтобы они свободно ниспадали на плечи и спину.
Почему он сделал это? Он желал ее. Эти сло­ва были пугающими сами по себе. Идэйн не могла допустить ничего подобного – ее мысль работала только в одном направлении: как вырваться из тюрьмы, в которой ее держали тамплиеры. А это была самая настоящая тюрьмы, пусть даже в мо­настырском помещении.
Высокий тамплиер остановился, глядя на нее, потом открыл дверь. Белый кот, которому надое­ло сидеть взаперти, помчался по вымощенному камнем переходу, ведущему в зал собраний. Когда Идэйн и рыцарь дошли до лестницы, ведущей в зал, кот уже ждал их там.
Зал собраний помещался под круглой церко­вью тамплиеров. Особенностью архитектуры это­го ордена были круглые церкви с алтарем посере­дине, и эта архитектура славилась во всем мире. Лестница освещалась дымными факелами в каменных держателях на стенах, а за залом собра­ний помещались склепы, тонувшие в темноте.
Кот прекрасно знал дорогу, и Идэйн поспе­шила за ним. Ей хотелось идти впереди де ля Герша. Когда тамплиер отворил дверь, кот метнулся вперед и оказался в центре многолюдной комнаты. Он прыгнул на руки монаха в рваном коричневом облачении, который поймал его на лету и начал внимательно разглядывать серьгу в его ушке, по­том прижал кота к себе и принялся поглаживать его головку, будто они были старыми знакомыми.
В зале было с полсотни тамплиеров. Когда Идэйн в сопровождении де ля Герша вошла в не­го, то заметила, что взгляды всех обратились к ней. Командор стоял возле монаха в коричневом облачении. Голова его была покрыта белым остро­конечным капюшоном, а лицо маской, в которой были прорези для глаз и рта.
Идэйн и прежде случалось видеть командора в этой белой маске. Никто ей не объяснил, почему он, бывший также и магистром ордена, надевал маску, появляясь в этом подземном зале собраний, и она решила, что это часть ритуала, предшество­вавшего ее допросу.
– Она очень красива, – заметил монах в коричневом. У него был глубокий выразительный голос. Не выпуская из рук кота, он сделал Идэйн знак приблизиться.
Идэйн протиснулась к нему сквозь толпу ры­царей-тамплиеров. Когда она подошла к монаху достаточно близко, то заметила на его груди ог­ромный золотой крест и золотое колесо – символ солнца. Идэйн почувствовала, как в ее сердце зашевелилась слабая надежда, и она смотрела на монаха во все глаза. Идэйн припомнила, что монахини в монастыре Сен-Сюльпис говорили, что монахов ирландого ордена Калди осталось немного. За все долгие годы, что она провела в Сен-Сюльписе, только двое из них посетили монастырь. Это были двое стариков, державших путь из Ирландии, и провели они в домике для гостей всего одну ночь, прежде чем снова отправиться в путь.
Сестры много дней судачили о том, что стало с орденом Калди, некогда бывшим могуществен­ным оружием святой матери-церкви. Папа Рим­ский не жаловал немногие из оставшихся монас­тырей ордена Калди и не поощрял некоторые их странные обряды, например, то, как они праздно­вали Пасху и другие святые праздники, которые совсем не совпадали у них с римским календарем.
И это было только одно из различий. Суще­ствовало глубокое убеждение, что у ирландских монахов есть жены и любовницы. Ходили даже слухи, что епископ Клонмакнуаза служил мессу с помощью своих пяти взрослых сыновей!
Судя по тому, что рассказывали сестры, сотни лет назад, когда варвары захватили Рим и держа­ли святейшего отца в плену, ирландские монахи процветали в молитвенных домах и монастырях в своей мирной, далекой островной стране. В конце концов Ирландская церковь набрала такую силу, что в то время как Римская ослабела от нашествия варварских орд, только отцы Ирландской церкви и были в состоянии посылать своих миссионеров и ученых богословов ко двору франкских королей и даже к самому Карлу Великому, а также в Саксо­нию обращать в христианство германцев. В боль­шинстве славных и процветающих мужских мо­настырей Ирландии обучали греческому и латыни, изучали Виргилия и Аристотеля, а также выпус­кали великолепно иллюстрированные и раскра­шенные святые книги в золоченых переплетах. И церковь в Ирландии стала почти такой же мо­гущественной, как в самом Риме.
Но, как всегда бывает, все изменилось. Рим­ская церковь наконец обрела прежнюю силу с по­мощью тех самых королей, которых ирландские монахи Калди наставляли в вере.
Отцы Калди согласились, подчиняясь реше­нию синода, отказаться от своих древних обрядов и следовать канонам Римской церкви, совершая литургию по римскому образцу, ибо за долгие де­сятилетия они далеко отошли от требований святой Римской церкви.
Идэйн засмотрелась в странные, янтарного цвета глаза ирландского монаха. Он был не так стар, как те монахи Калди, которых она помнила. Скорее среднего возраста, с длинным, несколько плоским носом и широким ироничным ртом. Высокий, довольно плотный широкоплечий мужчина.
Особое внимание Идэйн привлекла его тонзу­ра, ничуть не похожая на тонзуры римско-католи­ческих монахов. У тех было принято выбривать ее на темени, и она имела круглую форму. Монахи же Калди следовали манере древних друидов, выбривавших голову от уха до уха. У этого монаха тонзура была именно такой.
«Откуда тамплиеры раздобыли его? – удив­лялась Идэйн. – И, Матерь Божия, зачем?»
Идэйн смотрела, как его большая рука с шиш­коватыми пальцами продолжает поглаживать серьгу в ухе белого кота.
– Ах, Фомор, – бормотал он коту, – как же ты ухитрился найти последнего из своих ста­рых друзей?
Тишина в зале собраний нарушалась беспо­койным шепотом, пробегавшим, как рябь на воде, по рядам тамплиеров. Идэйн почувствовала, как за ее спиной Асгард де ля Герш шагнул в ее сто­рону. Кот уселся у ног монаха и терся об его одежду, прикрыв глаза, ставшие теперь похожими на щелочки.
Ирландский монах огляделся по сторонам свои­ми острыми проницательными глазами. И в зале наступила тишина.
– В Книге Вторжений написано, – сказал он, – что дети Фир Болг пришли в Ирландию из земли древних греков и жили в Эйре в мире и до­вольстве. Они возделывали земли, насаждали са­ды, и каждый из них носил с собой кожаный ме­шок, в который собирал землю. Позже они делали из нее террасы, огромные террасы, и выращивали великолепные плоды. Урожаи у них были огром­ными. Земля их была, как земной рай, и при них Ирландия стала зеленой, в ней было множество каменных святилищ, где они молились своим древ­ним богам. Фоморцы ставили стоймя огромные камни и выстраивали из них кольца, какие можно видеть и теперь.
Когда он смолк, тишина, казалось, эхом отра­зилась от каменных сводов. Кот с мурлыканьем продолжал тереться о его ноги.
– Потом пришли племена, поклонявшиеся богине Дану, – продолжал свой рассказ ирлан­дец. – Их звали Туата де Данаан. Они были вы­сокими и светловолосыми и одарены необычайной красотой. Они спустились в Ирландию на туман­ном облаке, поэтому фоморцы их не видели, пока эти светловолосые Туата де Данаан заполонили всю их землю и захватили все их королевства.
Командор, лицо которого было скрыто мас­кой, зашевелился и что-то сказал монаху Калди, чего Идэйн не расслышала.
Ирландский монах не отрываясь смотрел на Идэйн и начал медленно декламировать что-то на звучном языке, показавшемся Идэйн чем-то зна­комым. Закончив, он помолчал немного, потом повторил только что сказанное на французском:
– «Волосы ее были цвета летнего ириса, буд­то из чистого золота… Руки белы, как снег, ее прекрасные ланиты были нежны, округлы и румя­ны, как цветы горной наперстянки, брови черны, как жуки, зубы, словно два ряда перлов, а глаза синие, как гиацинты… Бедра ее были белы, как пена, стройные, нежные, как мягкая шерсть, чрес­ла ее теплые и мягкие, а колени маленькие и креп­кие… и про нее говорили, что те, кто прежде, до нее, считались прекрасными, были ничто по сравнению с Идэйн, и ни одна из светловолосых и прекраснейших в мире женщин не шла с ней ни в какое сравнение…»
Идэйн, будто прикованная, смотрела на него, не отрывая глаз. Она тотчас же поняла, что он го­ворил о ней. И шепот тамплиеров громко отдавал­ся в ее ушах. Она протянула руку, ища опоры, но не нашла ее.
Идэйн, принцесса Ольстера, как пели в ста­ринной песне…
Идэйн была богиней, похищенной злым Мидиром. Идэйн, стоящая сейчас в зале собраний тамплиеров, не могла бы сказать, откуда ей это известно, но она это знала.
Шепот тамплиеров эхом отдавался от камен­ных стен, сводов и арок. Зал заседаний начал вдруг вращаться. Идэйн услышала мяуканье кота. Ей становилось дурно, в глазах у нее потемнело. Происходило что-то ужасное. Она почувствовала тошноту и солоноватый вкус во рту. И откуда-то издали до нее донесся голос командора, сказавшего:
– Это Туата де Данаан. Теперь вы не сомне­ваетесь?
И голос монаха Калди, перекрывавший отча­янные вопли кота, ответил ему:
– О да, великая раса – эти люди богини Дану. Видите, даже имя ее совпадает. Когда мое собственное племя майлезианцев пришло и побе­дило их, Туата де Данаан ушли жить в холмы сре­ди каменных могил и каменных кругов, потому что они были великими чародеями.
Чародеи.
Это было последнее слово, которое услышала.
Идэйн. Руки Асгарда де ля Герша сомкнулись у нее на талии и удержали от падения, но Идэйн уже потеряла сознание.

12

Крестьянская вдова стоя­ла в дверях своей хижины, наблюдая за Магну­сом, который как раз заканчивал колоть дрова.
Начинался дождь или оседал туман – трудно было различить. Вдова не вышла во двор, а стояла под выступом соломенной крыши, похожим на навес, когда Магнус положил полено на пень и размахнулся топором. Полено, еще сырое, неохот­но раскололось надвое, и обе половины упали в грязь.
Магнус даже не глядя мог бы сказать, что вдову это не впечатлило.
– Мне не удастся поддерживать огонь, – крикнула она из дверей, – если ты будешь швы­рять в грязь сухие дрова! С таким же успехом ты мог бы бросить их вон в тот пруд!
Магнус в ответ только крякнул.
Чтоб наколоть дров, он разделся до пояса, и, как ему показалось по блеску в глазах вдовы, она оценила красоту его телосложения. Теперь дождь усиливался, и он ощущал, как холодные капли стекают по потной обнаженной спине и плечам. Но, покончив с одной поленницей дров, он дол­жен был приняться за другую. Магнус уныло по­думал о том, что в этом деле ему недостает сноровки и приходится компенсировать этот недоста­ток грубой силой.
Вдова захотела также, чтобы он доил коров, потому что она кормила его и считала, что за еду он должен выполнять и эту работу. Но даже ей было ясно, что Магнус не умел доить коров и да­же коз, поэтому вместо него она послала заняться дойкой своего хмурого сына-подростка, а Магну­су велела притащить кучу жердей для изгороди. Эту работу гораздо лучше сделал бы мул, но и Магнус тоже с ней справился. А теперь он колол дрова и уже наколол целую гору.
Следя за вдовой краем глаза, Магнус поду­мал, что женщина недурна собой. Она была еще молода, с большой грудью, тонкой талией и лука­выми черными глазами, оценившими его, как только он вошел к ней во двор. Она знала, чего он хочет, еще до того, как он заговорил.
Магнус не ел с тех пор, как помог одному из членов дикого племени разыскать в чаще у реки корову и новорожденного теленка, а это было вче­ра. В награду за труды он получил от пастуха по­ловину его хаггиса.
Одно только воспоминание об этом вызывало у Магнуса серьезные размышления о том, не луч­ше ли умереть с голоду, чем снова есть прогор­клый овсяный пудинг, приготовленный в овечьем желудке, и выходило, что, пожалуй, для того, чтобы умереть, требовалось меньше отваги, чем для того, чтобы есть эту гадость. Потом он пошел сквозь дождь и набрел на мызу вдовы. Она вы­шла из дома и, с пристрастием оглядев его с головы до ног, обещала дать ему хлеба и пива. Она даже намекнула, что уделит от щедрот своих еще и кусок сыра.
Магнус наклонился, взял еще одно полено и положил его на пень. Он уже наколол порядочную кучу дров, но, вспомнив о сыре, решил, что готов сделать что угодно, если вдова проявит к нему двойную щедрость. Он начал думать, что ему не добраться до Эдинбурга, если он не будет питать­ся получше: когда у человека нет даже медного фартинга, такое путешествие становится риско­ванным делом. К тому же у него буквально нечего было продать, кроме меча.
Теперь Магнус начинал по-иному смотреть на вилланов, нищих, цыган и прочий скитающийся по дорогам голодный сброд, мимо которого он преж­де проезжал, не обращая на него никакого внима­ния. С седла боевого коня мир выглядел совсем по-другому.
А теперь, думал он, водружая на пень сле­дующее полено… А что теперь? Ну, а теперь сэр Магнус фитц Джулиан, этот галантный поэт, этот красивый, не знающий себе равных трубадур, этот певец красоты благородных английских дам, украшавших двор графа Честера, теперь он надеялся, что сумеет наколоть достаточно дров, чтобы умас­лить какую-то крестьянскую вдову, с тем чтобы она дала ему его единственную за этот день трапе­зу, за что он был бы ей безмерно благодарен.
Внезапно пришедшая в голову Магнусу мысль о небольшом кусочке жареной баранины придала ему сил, он размахнулся и ударил топором полено точно посередине.
Полено с треском раскололось, и половинки его просвистели в воздухе. Дубовые щепки просвистели мимо двери, и вдова едва успела нырнуть в дом, издав при этом сдавленный крик.
Магнус пожал плечами и водрузил на пень следующее полено.
Да, сказал он себе с горечью, вот вы где сейчас, сэр Магнус фитц Джулиан, непобедимый участник всех турниров в северной Англии, непре­взойденный наездник и боец, победитель более чем в двадцати кулачных боях только при дворе графа Честера. Другие рыцари старались дер­жаться в турнирах подальше от него, боясь подмо­чить свою репутацию. И, Господь свидетель, отец Магнуса имел все основания гордиться им, что он и делал, хотя угодить ему было трудно, потому что и сам он, граф де Морлэ, был непобедимым рыцарем.
Магнус припомнил, что при дворе кто-то сло­жил песню и назвал его в ней «совершенным юным паладином» и «бесстрашным метателем копий в турнирных схватках». И хотя сам Магнус считал, что выражено это было слишком цветистым и на­пыщенным языком, но образ его был все же обри­сован в этой песне довольно точно.
И вдруг Магнус подумал, что сейчас готов был бы продать душу дьяволу за миску горячей ячменной похлебки с говядиной.
Он заметил вдову, которая подобрала дубо­вые щепки, чуть было не угодившие ей в голову. Она держала их под мышкой и сейчас шла через двор, приподняв уголок шали, чтобы защитить себя от мелкого дождя. В это время Магнус поло­жил на пень следующее полено и на этот раз раз­рубил его несколько удачнее.
Вдова бочком проскользнула мимо него, что­бы положить щепки в деревянный ларь. Когда Магнус снова принялся размахивать топором, вдова не сводила глаз с его обнаженного торса и мускулов, игравших на руках.
Вздохнув, она легонько провела языком по верхней губе.
– Ты не боишься до смерти застудиться, ра­ботая в такую погоду полуголым? – спросила она. – Мне тошно думать, что ты заболеешь из-за меня лихорадкой, потому что это я заставила тебя до полного изнеможения выполнять такую тяжелую работу.
Магнус тщательно расколол еще два полена и бросил их в кучу.
– Я не заболею, если мне дадут достаточно еды, чтобы восстановить силы.
Вдова задумалась.
– Да, – наконец с энтузиазмом согласилась она, – сохранить силы – это самое главное для такого пригожего и ладного парня, как ты.
Выражение ее лица стало мечтательным, ког­да она дотронулась кончиком пальца до его обна­женного плеча.
– Ах, какой ты мокрый и холодный!
Она оглянулась, ища глазами сына, и успоко­илась, заметив, что он ушел и скрылся за углом амбара.
– А теперь перестань колоть дрова и войди в дом, – торопливо сказала женщина. – Посмот­рю, что смогу найти, чтобы…э-э…влить немного сил в твое тело.
Магнус отложил топор и посмотрел ей прямо в глаза. Они могли бы поразвлечься, решил он, когда женщина дотронулась до него кончиком пальца.
– Похлебка, – сказал он. – Кажется, я готов отдать свое сердце за горячую ячменную по­хлебку с большим куском баранины или говядины.
А если у нее нет похлебки, сказал себе Маг­нус, он готов подождать, пока она ее сварит.
Ее сын как раз вернулся с ведрами молока, когда Магнус приканчивал баранью похлебку, ко­торую вдова состряпала удивительно быстро. Мальчик поставил ведра и плюхнулся на свое мес­то у огня, уставившись на них обоих. У вдовы был раздраженный вид, потому что сын вернулся слишком скоро.
– А теперь, – сказал ей Магнус, подбирая остатки похлебки куском хлеба, – ты обещала мне пиво и кусочек сыра?
Женщина со вздохом поднялась и проследова­ла к буфету.
Но, как Магнус узнал позже, вдова не отка­залась от своей затеи. Она приготовила ему соло­менный тюфяк и постелила на чердаке в хлеву, сказав, что утром его ждет другая работа по дому. Особенно важно для нее было, чтобы он почистил канавы возле пруда, давно уже нуждавшиеся в этом. За это она обещала Магнусу столько овсяной каши, сколько он сможет съесть, разумеется, если он хорошо поработает.
Вдова задержалась в хлеву и стояла, бросая на Магнуса нежные взгляды, пока не вошел маль­чик с вилами, чтобы поворошить подстилку для животных. Уходя, он захватил с собой и мать.
Магнус поднялся на чердак, улегся на соло­менный тюфяк, ощущая блаженную сытость в же­лудке после похлебки, пива, хлеба и большого куска соленой говядины, выделенных ему вдовой.
Он не сразу смог заснуть. Сквозь стропила сочился дождь, коровы внизу ворочались и жева­ли свою жвачку, а потом шумно укладывались на ночь. Куры клохча взлетали на свой насест у дальней стены.
Магнус прислушивался к этим звукам, к ров­ному шуму дождя и думал, что его путешествие в Эдинбург с целью найти там Идэйн было бы чис­тым безумием. Это и дураку было ясно.
Он растянулся на своем соломенном ложе, подложив руки под голову и уставившись на соло­менную кровлю хлева.
Но будь он проклят, решил Магнус, если ре­шит вернуться на юг и пересечет границу без нее. Конечно, сейчас он был в ужасном нищенском со­стоянии. У него не было коня, он потерял латы, деньги – все, что смогло бы свидетельствовать о его привилегированном рыцарском положении. С того момента, как корабль с собранной им для графа податью потерпел крушение у берегов Шотландии, он стал еще одним безденежным и безымянным бродячим солдатом. Он мог бы поискать нормандский дом и достойный способ одол­жить деньги, но в этом случае ему пришлось бы признаться, что он сын и наследник графа де Морлэ. А при данных обстоятельствах это было бы совсем уж глупо, потому что в этой дикой Шотландии за него самого могли назначить выкуп.
Что касалось Идэйн, то ему было все равно, что она о нем думает. Он должен был отобрать ее у Уильяма Льва, равно как и у всемогущих там­плиеров, для ее же собственного блага, и неважно, как она восприняла его объяснения тогда, в лесу. Магнус считал, что достаточно внятно и убеди­тельно разъяснил ей, что хочет увезти ее в Анг­лию, чтобы она засвидетельствовала его невинов­ность в потере кораблей графа. И это вполне логично.
У него не было времени сказать ей, что это было не все. Что правда заключалась в том, что он желал сохранить ее из-за нее самой, такой сла­достной и прелестной. С ее стороны было жестоко столь презрительно обвинять его в низости и чу­довищном эгоизме. Если бы она вдруг оказалась сейчас во дворе вдовы, она и сама поняла бы, что, Бог свидетель, он совершенно бескорыстно же­лал ее и нуждался в ней! Поглядела бы на те ли­шения, которые он терпит!
Святая Матерь Божия знает, что ему не нуж­на никакая другая смертная женщина. За столь короткий срок, всего за несколько дней после ко­раблекрушения, что они провели вместе, она за­воевала, нет, похитила его сердце.
Но Магнус знал, что, если изложит ей все это, она только недоверчиво покачает головой, но он готов был поклясться Господом Богом, что все это было чистой правдой! Он готов был призвать в свидетели всех святых, что ему нетрудно было бы завоевать расположение этих диких шотланд­ских женщин, которые бросались на него и домо­гались его. Он не сомневался, что эта вдова с ма­нящим и горячим взором была не единственной, кто положил на него глаз.
Всего два дня назад, после того как Идэйн так предательски покинула его и вернулась к де ля Гершу, ему пришлось выпрашивать у жены фер­мера полкаравая черного хлеба. И до сих пор ему было мучительно вспоминать о том, каких унижений ему это стоило. Ему пришлось прибегнуть к грубой лести, но жена фермера совершенно невер­но истолковала это и потом гналась за ним полдо­роги, прежде чем ему наконец удалось удрать от нее.
Магнус позволил себе громко застонать. Идэйн, прекрасная, теплая, нежная Идэйн! Ах, как он тосковал по ней! С того самого момента, как впервые ощутил ее тело в своих объятиях, по­сле того, как она, обнаженная, лежала рядом с ним, она околдовала его. Это нежное, гибкое, зо­лотистое тело, ее изящные манеры, ее сладостные руки, умевшие так ласкать его, ее тихий голос, столь восхитительно и волнующе произносивший его имя.
Заниматься с ней любовью было несравнимо ни с чем из того, что он испытал прежде. Эти стран­ные, удивительные молнии, пронизывавшие тело.
Это походило на сладостную музыку. Он помнил, что там, на холодном берегу, где они впервые лю­били друг друга, в воздухе будто распространился аромат летних полевых цветов. И затанцевали сверкающие золотистые пылинки.
– Ах, вот ты где! – произнес женский го­лос, и на верхней ступеньке чердачной лестницы появилась голова. – Ты еще не уснул, паренек?
Магнус выругался про себя. В чердачном про­еме появился торс вдовы, и он увидел, что она держит в руках.
– Я подумала, они тебе понравятся, – про­ворковала она.
Потом на чердаке она появилась вся целиком и опустилась на колени возле его тюфяка. Глаза ее жадно рыскали по его телу, распростертому во всю длину.
– Если, милый, у тебя такие же большие но­ги, как у моего дорогого покойного мужа, ты бу­дешь благодарен мне за эти сапоги, как бывает благодарен сын своей матери.
– Ну, ты едва ли годишься мне в матери, – ответил Магнус, не отрывая глаз от сапог, кото­рые она держала перед самым его носом. – Во-первых, ты… ты слишком молода…
Она дразняще покачала сапогами перед его лицом.
– К тому же ты слишком хорошенькая, – добавил торопливо Магнус и потянулся за сапога­ми, чтобы лучше их рассмотреть. Уж если ему предстояло заплатить за них такую цену, он хотел знать, что товар того стоит.
Но, взглянув на сапоги, Магнус сразу же по­нял, что они стоят столько золота, сколько весят. Это не были обычные сапоги для верховой езды. Они были крепкими, как железо, и изготовлены из овечьей, хорошо выдубленной кожи, а внутри для тепла имелась подкладка из овечьего меха. И выглядели сапоги почти как новые. Должно быть, они не были самоделкой. Судя по всему, их изготовил какой-нибудь сапожник, мастер своего дела. В довершение всего подошва сапог была из прочной коровьей кожи.
Магнус понял еще до того, как надел их и от­вернул овечью шерсть наружу, так что образовал­ся манжет, что ниже колен будет выглядеть, как деревенщина, простой горский крестьянин.
Господь свидетель, он понимал, что будет представлять странное зрелище в такой обуви и в изящном рыцарском плаще, опоясанный своим драгоценным мечом! Если бы он оказался в таком виде при дворе Честера: выше колен – рыцарь, а ниже их – шотландский пастух, его бы приветст­вовали таким улюлюканьем, хохотом и насмешка­ми его собратья по рыцарскому званию, что он убежал бы куда глаза глядят.
Как ни странно, размышлял Магнус, разгля­дывая одну ногу в сапоге, а потом столь же при­дирчиво другую, но ему это было все равно. Соб­ственные его сапоги для верховой езды почти раз­валились и ходить в том, что от них осталось, было чистой мукой. В этих же прочных мокросту­пах он мог бы прошагать до Эдинбурга, а оттуда до середины Фландрии, если надо.
Магнус повернулся и поглядел на вдову, внимательно наблюдавшую за ним. И подумал, что ему следует достойно отблагодарить ее.
Вдова его несказанно удивила, потому что, как только потянула его к себе за рубашку и при­нялась ее расстегивать, охрипшим голосом вдруг спросила:
– Ну, мой ягненочек, расскажи мне, какая она, твоя девушка?
Магнус онемел от изумления. Откуда жене шотландского крестьянина было знать о таинст­венной, золотистой Идэйн?
Но следующей его мыслью было, что, вероят­но, новости здесь распространялись со сказочной быстротой. И, возможно, в этих сельских местах уже сложили легенду о том, что Идэйн была по­хищена одним из местных вождей, а затем выкуп­лена тамплиером и увезена в Эдинбург, и легенде этой суждено пересказываться разными племена­ми еще многие и многие месяцы.
Тем временем вдова стянула с него через го­лову рубашку, и, когда Магнус посмотрел в ее лицо с носом-картошкой и понимающей усмешкой на губах, он решил, что она, вероятно, вообще ни­чего не знает.
– Откуда тебе известно о девушке? – спро­сил он.
– Хочешь сказать, о твоей милой? – И вдо­ва бросила на него лукавый взгляд. – О, такой красавец и великан, как ты, паренек, не замедлит найти себе пригожую подружку. Разве я не права?
Ее пальцы уже деловито трудились над шнур­ками его обтягивающих штанов.
– Она премиленькая, верно? У нее черные вьющиеся волосы, большие и круглые, как ок­тябрьские тыквы, груди и огромные озорные чер­ные глаза. Так ведь?
– Нет! – сердито возразил Магнус.
Он подумал, что это ее собственный портрет. И тотчас же перед его мысленным взором пред­стала гибкая, как ива, золотоволосая Идэйн, и он представил ее всю, до мельчайших подробностей, и ему до боли не хотелось расставаться с этим об­разом. Он почувствовал, как тело его отвечает на это видение, как плоть его восстает, а в это время вдова стягивала с него сапоги и штаны.
Она взяла в руку его пенис и стала поглажи­вать, восхищаясь его размерами.
– Закрой глаза и думай о ней, – шептала она ему на ухо. – Хочу, чтобы ты был со мной горячим, как огонь, поэтому думай о своей доро­гой овечке, паренек.
Магнус должен был признать, что мысль ее была здравой, потому что облегчала ему задачу. И решил, что должен отблагодарить вдову за та­кую прекрасную идею. Но, когда женщина вы­скользнула из своего платья и попыталась осед­лать его, он схватил ее за талию и уложил на спину.
Так он мог бы думать об Идэйн с закрытыми глазами. И потому он прижал ее колени к своим бедрам и разом овладел ею, вызвав у нее крик изумления и восторга. Но, Боже милосердный, как ему надоели женщины, желавшие восседать и приплясывать на нем. Он предпочел приплясы­вать сам.
«Идэйн, – думал Магнус, – Идэйн…»
От него потребовалось огромное усилие воли, чтобы делать то, что он делал, и в то же время мысленно видеть дорогой образ. И, чтобы укре­пить свою волю, он протянул руку и положил ее на свои новые сапоги.

Идэйн пыталась спуститься по каменным сту­пенькам в помещение под залом, но чуть не упала.
В последовавшей суматохе приор тамплиеров и монах Калди выпустили ее из виду. Был мо­мент, когда она подумала, что могла бы скрыться даже в своем теперешнем состоянии, когда в голо­ве у нее мутилось и мир вокруг нее вращался. Но ей удалось сделать только несколько шагов, преж­де чем ее схватили снова.
– В ее пищу не клали опий? – осведомился приор и встряхнул Идэйн, чтобы у нее пропала охота сопротивляться.
– Да, милорд, клали, – ответил кто-то из тамплиеров, стоявших сзади. – Сегодня мы дважды давали ей опий. Но, как вы видите, она не поддается его действию.
– Принесите чашу снова.
Они остановились в каменной комнате рядом с залом собраний. Высокий приор заставил монаха Калди и молодого тамплиера удерживать Идэйн, в то время как сам оттянул ее голову назад и си­лой заставил открыть рот, потом поднес к ее гу­бам серебряную чашу. Идэйн задыхалась и дави­лась, поэтому большая часть горькой жидкости пролилась и стекала теперь из углов рта по подбо­родку и шее.
– Полегче, полегче, – наставлял монах Калди и сам взял чашу из рук приора. – Если бу­дешь лить это зелье ей в рот такой сильной струей, она задохнется, приятель. Разве тебе это неизвестно? Кроме того, ей он не нужен. Я уве­рен, что транс в конце концов наступит.
Но приор был нетерпелив.
– Все это хорошо на словах. Но все то вре­мя, пока мы без конца задавали ей вопросы, ниче­го не менялось, говорю я тебе! Погляди на нее! Как это возможно, что на нее не действует такое количество белладонны, которое усмирило бы и сделало беспомощными с десяток женщин?
Монах Калди склонился над Идэйн, которую удерживали двое рыцарей, чтобы заглянуть в ее обезумевшие глаза.
– Ну же, девушка, – сказал он мягко, – добрые рыцари не понимают, почему ты не хо­чешь им помочь. Они не замышляют против тебя никакого зла. Хотят только, чтобы ты предсказа­ла их будущее. Они возлагают на тебя большие надежды. Хотят, чтобы ты наконец стала их ора­кулом, их пифией.
Стоявшие вокруг них стражи из числа там­плиеров, которые привели ее сюда, носили высо­кие островерхие белые капюшоны, скрывавшие лица, как маски, с прорезями для глаз и ртов, точ­но такие же, какие Идэйн видела на командоре.
Монах Калди сказал:
– Секретная канцелярия ордена тамплиеров долго и упорно пыталась добиться своей цели в Париже – того, чего добивается теперь от тебя.
Но девушка, которую они держали у себя в Пари­же, не принесла им ничего, кроме огромного разо­чарования. И, конечно, оказалась она совсем не тем, чего они ожидали.
– Она была шлюхой, – решительно заявил приор и снова взял Идэйн за руку. – Результаты наших трудов нас совершенно не удовлетворили. В Париже нас постигла полная неудача, поэтому не будем говорить об этом здесь, где мы надеемся добиться успеха.
Держа Идэйн с обеих сторон, они через высо­кие деревянные двери стали спускаться в подземе­лье.
Собравшиеся здесь тамплиеры уже надели свои капюшоны, скрывавшие лица. И, когда они повернули головы, чтобы посмотреть на приора и монаха Калди, ведущих Идэйн, она заметила, как блеснули сквозь прорези глаза полусотни рыца­рей.
Идэйн задрожала от страха.
Последняя порция зелья, которую приор си­лой влил ей в горло, оказала свое действие. Ноги ее не чувствовали пола. И она почти не оказала сопротивления, когда приор и этот странный мо­нах Калди вытолкнули ее на середину комнаты.
Идэйн вытянула шею настолько, чтобы ви­деть стоявшего там командора, а рядом с ним мед­ный треножник.
Оракул. Пифия.
– Не понимаю. – Идэйн обнаружила, что с трудом держит голову и едва в силах пробормо­тать несколько слов.
Снова заговорил монах Калди:
– Тебе же ведь все объяснили, разве ты не помнишь? Тамплиеры провели в Святой Земле долгие годы, старясь постичь самые сокровенные тайны Господа, тайны вселенной и непознанной природы человека. А здесь они полны решимости и доблестного рвения найти великого оракула вро­де тех, что были у древних греков!
От этих слов голова у Идэйн закружилась еще сильнее. Взяв ее за руку, приор тамплиеров повернул девушку лицом к командору.
– Та, что сидела, окутанная священным дымом в дельфийской пещере, – заунывно заго­ворил командор сквозь прорезь в маске, – посе­щалась святыми жрицами и великой пифией, яс­новидящей предсказательницей Аполлона, и те внушали ей тайные видения, которые могут исхо­дить только от Бога.
Идэйн попыталась освободиться.
– Это святотатство! – пробормотала она и услышала, как неодобрительно зароптали тамплиеры. – Нет, я не могу этого…
– Можешь, – послышался суровый голос командора.
Он протянул руку, схватил Идэйн за запястье толкнул к треножнику. Под его высокими нож­ами на раскаленных углях жаровни шипели какие-то листья и травы, распространяя одурма-нивающий дым.
– Можешь, – повторил командор. – Ты знала о готовящемся нападении на корабли с податью для графа Честера, которые должен был встретить его вассал, некий Айво де Бриз, и ты посадила один из них на мель, что было предусмотрительно и разумно, потому что тем самым ты спасла многие жизни. Константин из клана Санах Дху говорит, что ты зажигала на пальцах его детей синие огоньки и забавляла их другими чародействами, когда он держал тебя в плену в своей башне. А теперь Брикриу из Бенбекулы, монах Калди, прибывший сюда, чтобы сообщить нам свои соображения о тебе, говорит, что готов поклясться, что после того, как увидел тебя и задал тебе свои вопросы, он считает, что ты унаследова­ла свой дар от своих предков, принадлежавших к великому ирландскому народу, о котором сохра­нилась священная легенда, народу Туата де Данаан, известному своим чародейством.
Командор продолжал еще что-то говорить, когда двое рыцарей-тамплиеров подошли к Идэйн, расстегнули пояс ее шерстяного платья и сорвали его. Она оказалась перед ними совершенно нагой. Косы ее были расплетены, и длинные волосы, как это всегда бывало, когда ее приводили в это под­земелье, ниспадали на обнаженные плечи и груди, частично прикрывая их.
Идэйн чувствовала на своей коже холодные руки тамплиеров, которые поднимали ее и сажали на окутанный дымом треножник.
Когда Идэйн предстала перед ними сидящей на треножнике, среди рыцарей, облаченных в ук­рашенные крестами белые плащи и высокие белые капюшоны, скрывавшие лица, прошел возбужденный ропот. Тамплиеры заволновались. Где-то за­звонил колокол.
И вдруг наступила тишина.
Идэйн вцепилась в ручки треножника. Она дышала тяжело и прерывисто, дым застилал ей глаза, забивал ноздри, вызывая желание чихнуть.
Тамплиеры безумные, если заставляют ее уча­ствовать в этом действе, – вот и все, что она могла подумать. Они должны были доставить ее к королю Уильяму, заплатившему за нее выкуп. Кроме того, они не обращали ни малейшего внимания на все ее протесты, они, как видно, закос­нели в святотатстве, если не хуже. И теперь за­ставляли ее быть частью оного!
Дым, поднимавшийся от листьев и трав, тлею­щих в жаровне, по-видимому, оказывал на нее та­кое же одурманивающее действие, как и напиток, который силой влили ей в горло. Голова Идэйн кружилась. Ей казалось, что она вот-вот упадет с треножника, если ей не позволят встать.
Но когда Идэйн попыталась открыть рот и сказать им об этом, то почувствовала, что язык ее стал толстым и неповоротливым, и она даже не была уверена, что сможет произнести хоть слово.
Магнус! – хотелось крикнуть ей, но он был так далеко. Идэйн пыталась найти, нащупать его в дурманящем дыму, но ей это не удавалось.
Магнус! Ей так нужно было, чтобы он при­шел и помог ей! И, прежде чем Идэйн сумела со­средоточиться на мысли о Магнусе и призвать его, ей показалось, что треножник под ней зака­чался из стороны в сторону, как лодка, пританцовывая на своих медных ножках. Ей пришлось еще крепче вцепиться в его ручки, чтобы не свалиться.
Боже милостивый! Внезапно Идэйн увидела легионы тамплиеров, входивших в огромную дверь и заполнявших зал!
Она напрягала глаза, чтобы хоть что-то уви­деть сквозь дым. Огромные толпы проходивших мимо тамплиеров поражали своей бледностью. Они казались бескровными, их пустые глаза были полны отчаяния, одежда порвана в клочья и по­крыта грязью. Они несли изодранные знамена. Пока Идэйн, одурманенная ядовитым дымом, вглядывалась в ряды рыцарей, появились всевоз­можные орудия пыток, к которым были привяза­ны искалеченные тела тамплиеров. Она увидела костры и обугленные трупы. В полном молчании на костры всходили все новые и новые жертвы. И они, в свою очередь, погибали в пламени ко­стров. А ряды тамплиеров не редели. Казалось, им не будет конца.
Дым огня, разожженного под жаровней, жег горло Идэйн, глаза были воспалены, а волосы, как она чувствовала, разлохматились и свисали, закрывая лицо так, что она почти ничего не виде­ла. И тут Идэйн услышала свой собственный, но похожий на хриплое карканье голос, говоривший необыкновенные вещи. Она не могла остановить­ся, хотя горло пересохло, было воспалено и саднило.
Передние ряды армии мертвенно-бледных там­плиеров приблизились вплотную к приору, коман­дору и монаху Калди, которые стояли в окруже­нии молодых рыцарей стражи. И прежде чем началась бойня, Идэйн увидела, как приор упал на колени с руками, протянутыми вперед в умоляю­щем жесте. А монах Калди отвернулся и закрыл лицо руками.
Идэйн различила над головами бесчисленных мертвых и умирающих тамплиеров фигуру огром­ного льва. Он был ранен, судя по тому, что заша­тался и лег так, что между ним и треножником Идэйн оставалось совсем небольшое пространст­во. Идэйн сидела, скорчившись, извиваясь и каш­ляя, тщетно пытаясь убрать с лица падавшие на него волосы.
Потом все кончилось. Ужасная армия тампли­еров исчезла.
Будто кто-то открыл ворота или дверь, впус­тив шум, потому что она услышала рев. Грубые, причиняющие боль руки схватили ее и стащили с треножника, оцарапав при этом ее обнаженную спину и ноги. Она слышала крики «измена», «предательство» и «убить ее».
Калди сдерживал тамплиеров. Он снял верев­ку, которую приор набросил на шею Идэйн, и швырнул ее обратно приору.
– Уходите! – крикнул он. – Неужто вы хотите наказать ее именно за то, чего от нее доби­вались и ради чего привели сюда?
Идэйн кашляла – горло ее сжимали спазмы. Теперь голова ее немного прояснилась, но ей ка­залось, что она никогда не сможет избавиться от смертельно-жгучего дыма в легких. И тут она увидела в толпе Асгарда де ля Герша, пробивавшегося сквозь ряды взбесившихся и орущих тамплиеров. Рядом с ней монах Калди схватил тяжелый медный треножник и размахивал им перед собой, стараясь сдержать рвавшихся к девушке тамплиеров. Казалось, не имело значения то, что она стояла перед ними нагая и беззащитная, – они жаждали разорвать ее в клочья.
– Что это? – выкрикнула Идэйн.
Монах Калди шагнул и заслонил ее собой, в то время как вперед выступил де ля Герш.
– Ты дала им, что они хотели, пифия! – крикнул ирландец. – Если ты не помнишь, что говорила в трансе, я могу сообщить тебе, что ты напророчила ужасную гибель Бедным Рыцарям Святого Храма Соломонова, крушение ордена, его позор и бесчестье. И еще ты видела Льва Шотландского, который, как ты сказала в своем видении, пал к твоим ногам и испустил дух.
Де ля Герш наконец добрался до Идэйн. Ли­цо его было белым, как у тех рыцарей, которых она видела в своем видении, но глаза его ослепи­тельно сверкали.
– Ты видел это безумие? – крикнул он мо­наху Калди. – Погляди на них! – Он показал рукой на беснующуюся толпу. – Они говорят, что взыскуют тайн Господних, но я уже видел та­кое и прежде. Ты не представляешь, как это было в Париже и в Аккре!
– И не хочу представлять, – прорычал мо­нах, продолжая размахивать треножником, стара­ясь расчистить дорогу. – Я хочу только выбрать­ся отсюда!
Де ля Герш сорвал украшенный крестами плащ и набросил на плечи Идэйн.
– Не бойся! – крикнул светловолосый ры­царь. – Я сумею защитить тебя!
Идэйн подняла голову и посмотрела ему пря­мо в глаза. Ее не заботила защита Асгарда де ля Герша. Руки ее были стиснуты, пальцы сведены мучительной судорогой. В том, что она была так напугана, не было ничего хорошего, но она ничего не могла с собой поделать – зубы ее выбивали дробь.
И Идэйн начала понимать, что эти странные вещи происходят с ней именно тогда, когда она напугана. Когда она не может контролировать их. Идэйн закрыла глаза, впиваясь ногтями в ладони.
Магнус! – молча вскричала Идэйн.
Никогда в жизни не взывала она к своему Предвидению, чтобы вызвать кого-то, с такой мольбой.
И над их головой в сводчатом потолке под­земной залы появилась первая огромная трещина. Никто ничего не услышал и не заметил.
Но когда появилась вторая, услышали и заме­тили все.

Магнус проснулся мгновенно. Голова его была еще затуманена сном, но он все же разглядел, что находится на чердаке хлева рядом с вдовой крес­тьянина, разметавшейся во сне. Из ее припухших от страсти губ вырывался легкий храп, а правая рука покоилась на его бедре. Магнус снял ее со своего бедра.
Магнус – снова услышал он.
Магнус тотчас же сел и выпрямился. Если бы он не знал, что находится в Шотландии, на черда­ке хлева, то поклялся бы, что Идэйн где-то рядом с ним, у его левого плеча, и ее сладостная малень­кая ручка касается его, как летний ветерок.
Но ее здесь не было. Он слышал только ее тихий и нежный голос, шептавший ему на ухо.
Магнус вздрогнул и быстро огляделся кругом, чтобы убедиться, что ее нет. Вдова почувствовала, как он зашевелился, проснулась и села. Увидев выражение его лица, она протянула к нему руку, не потрудившись даже прикрыть свои большие груди.
– Радость моя, что с тобой? – спросила она. Магнус отвернулся от женщины и торопливо надел штаны. Потом, откинувшись на спину, на­тянул сапоги, подаренные ею, снова сел и оглядел­ся, ища рубашку.
Вдова молча протянула ее. Магнус надел ру­башку и спросил:
– Еще только светает? Я должен отправ­ляться в путь, поэтому мне придется украсть ло­шадь.
Он пытался стряхнуть с себя воспоминание об услышанном им зове, прозвучавшем во мраке но­чи и вызвавшем какое-то странное и жутковатое чувство. Должно быть, это Эдинбург, сказал себе Магнус. Во рту у него был странный привкус – дыма, пожара, смерти, разрушения. Он так ясно все это представлял, будто сам был там.
Господи, она не стала бы призывать его, если бы так отчаянно не нуждалась в нем. Идэйн в опасности!
– Ox, – выговорила вдова, – в Шотлан­дии ты не сможешь украсть лошадь. Тебя за это кастрируют и вырвут кишки, если поймают, а потом повесят.
– Добрый конь, – настойчиво сказал Маг­нус, поднимая с соломенной подстилки плащ и ко­жаный жилет. – Мне нужен конь не хуже того гнедого дьявола, который принадлежит Асгарду де ля Гершу.

13

– Какая девушка? – не­винным голосом спросил командор эдинбургских тамплиеров. – Наместник, вы знаете, что на это существует запрет. Мы не имеем права держать женщин ни в одном отделении ордена Бедных Рыцарей Святого Храма. Нам было бы трудно объяснить почитаемому нами государю Шотлан­дии королю Уильяму, как к нам сюда попала девушка.
Они пересекли двор, и командор взял фитц Гэмлина под руку, когда они приблизились к гру­де камней, которую перетаскивали каменщики.
– Осторожнее, милорд, смотрите под ноги. Мы перестраиваем склепы, потому что, к несчас­тью, несколько дней назад часть наших подзем­ных помещений обрушилась.
Верховный судья и королевский наместник с любопытством оглядывал внутренний двор и ка­зармы тамплиеров. Он слышал о таинственных сборищах в этих подземных помещениях. Плотники, работавшие там, рассказывали о них в городе. Насколько известно, во время обвала подземного свода никто не пострадал, хотя тамплиеры были столь скрытны, что если бы в чем-то признались, то это было бы весьма странно, поскольку противоречило их правилам.
Для фитц Гэмлина все это было диковинным: он слышал о воинственном ордене множество раз­ных историй, но не думал, что такое возможно здесь, в Эдинбурге. Слышал о тайных обрядах и инициациях. Весьма странных обрядах, если их вообще можно было назвать религиозными обря­дами. А также об их опытах в области оккультных наук.
Командор тамплиеров провел его через двор, и после шума, царившего во дворе, они оказались в тишине трапезной.
– Асгард де ля Герш, – сказал фитц Гэмлин, – один из самых уважаемых рыцарей ваше­го ордена, получил документ, подписанный коро­лем Уильямом, на право поисков девушки, кото­рую, как подозревают, похитили из монастыря Сен-Сюльпис. Дело в том, что я сам выдал ему эту бумагу. А теперь мы разыскиваем его, потому что у нас есть все основания полагать, что девуш­ка с ним.
Командор выдвинул скамью и жестом пригла­сил верховного судью и наместника сесть. Как только тот занял свое место, из кухни прибежал белый кот и прыгнул тамплиеру на колени.
Высокий тамплиер прижал его к груди и сидел, поглаживая пальцем серьгу с драгоценным камнем, висевшую у кота в ушке.
– Господин наместник, я знаю рыцаря Асгарда де ля Герша, – любезно сказал командор, – но он не числится среди наших братьев в Эдинбурге. Он приехал из Лондона, а до того был в Париже.
Фитц Гэмлин сжал губы. «Это не ответ, – сказал он себе. – Ведь я спросил о девушке. Что воображают о себе эти высокомерные монахи, когда пытаются играть в подобные игры с верхов­ным судьей и наместником короля?»
Вошел тамплиер низшего ранга, неся чаши и кувшин вина, которое командор разлил собствен­норучно.
«Что самое возмутительное, – продолжал думать фитц Гэмлин, – так это то, что именно король дал большую часть денег, чтобы выкупить у Санаха эту девицу. И теперь Уильям Лев с не­терпением ждет ее, но, похоже, тамплиеры не же­лают с ней расставаться».
А время поджимало. Лев Шотландский уже собирал на южных границах своих вассалов, пото­му что готовился выступить против короля Генри­ха Английского и отвоевать часть земель, поте­рянных после смерти своего брата короля Малкольма.
Последние несколько недель король Уильям готовился начать войну, а для этого припас не­сколько реликвий, таких, например, как недавно найденная кость Святого Андрея, с которой над­лежало идти в бой. И, наслышанный о необычайных талантах юной ясновидящей из монастыря Сен-Сюльпис, той самой девушки, которую, как предполагалось, привез из Лох-Этива тамплиер де ля Герш, Лев Шотландский очень хотел запо­лучить ее.
В конце концов королю Уильяму надоело ждать. До него доходили слухи о том, что тампли­ер де ля Герш действительно вернулся с девуш­кой, но что оба они оказались недоступными и на­ходились у храмовников на окраине его собствен­ной столицы.
Фитц Гэмлин не отваживался сказать королю, что слышал он сам. А именно, что девушка была не более и не менее как узницей тамплиеров и что обрушившиеся своды подземных склепов в их эдинбургском отделении были следствием какого-то тайного ритуала в скрытом от всех зале собра­ний (или как там они его еще называют на свой лад), в котором девушка принимала участие.
Разглядывая поверх края чаши с вином аске­тическое худощавое лицо командора, фитц Гэмлин составил обо всем собственное мнение. Ему не особенно нравились его соотечественники-нор­мандцы. Ему не по вкусу были ни их надменность, ни их пристрастие к тайнам. Но для них было опасно насмехаться над шотландским королем и водить его за нос. Девушку скрывают здесь, у тамплиеров, в этом фитц Гэмлин был теперь со­вершенно уверен.
Он решил, что прикажет личной гвардии ко­роля Уильяма прийти сюда и учинить обыск. Ко­ролевские гвардейцы могут явиться под предлогом поисков подземных цистерн для сбора воды и древнего водопровода, чтобы проверить, не пострадали ли эти сооружения во время недавнего обвала подземных потолков в замке тамплиеров. Кто-нибудь из королевской канцелярии мог бы представить бумаги, свидетельствующие об их су­ществовании в прошлом. Если даже таких бумаг, как и самого водопровода, никогда не было.
Наместник с трудом подавил улыбку, когда излагал командору свои соображения по поводу поврежденных водопровода и цистерн. Эта мрач­ная личность, казалось, проявляла отчаянные уси­лия, чтобы скрыть свое раздражение, но на щеках командора все же проступил темный румянец.
– Никто никогда до сих пор не производил здесь обыск! – рявкнул командор. Кот, потрево­женный его тоном, спрыгнул у него с колен – шерсть его встала дыбом. – Мы – монахи, гос­подин наместник! И это святая земля!
– Конечно, вы правы, – кивнув, миролюби­во согласился фитц Гэмлин, однако не смог сдер­жать улыбки. – И король наш Уильям, сэр, сде­лает все возможное, чтобы вы не пострадали. Что же касается ваших религиозных взглядов, то я прослежу, чтобы и им было оказано уважение. Вместе со строителями и землекопами королев­ская гвардия доставит сюда и епископа Эдинбург­ского.

Идэйн из окна видела, как командор и богато разодетый господин, по виду королевский чинов­ник, прошли через двор и исчезли за дверью трапезной. Минутой позже кто-то тихонько постучал в ее дверь.
Дверь была заперта, и она не могла ее от­переть, но из-за двери услышала тихий голос Асгарда де ля Герша:
– Здесь королевский наместник, он же – верховный судья. Думаю, ты видела его из своего окна, да? Тамплиеры обеспокоены тем, что ко­роль Уильям пришлет кого-нибудь искать тебя здесь.
Идэйн подбежала к дубовой двери и, прижав­шись к ней вплотную, шепотом спросила:
– Почему ты здесь?
Когда сводчатый потолок в подземелье начал рушиться, тамплиер вынес ее оттуда, но тем не менее привел в ее же комнату и запер.
– Ты один из них, – с горечью сказала Идэйн. – Скажи своим братьям-тамплиерам, чтобы они отпустили меня! Почему меня здесь держат?
По другую сторону двери – молчание. По­том Идэйн услышала сдавленный голос:
– Клянусь честью, я не позволю нанести те­бе вреда, благородная девица. Страсти Господни, ты не представляешь, что здесь сейчас происхо­дит – это чистое безумие! Они напуганы, но и возбуждены твоим предсказанием, хоть ты и посулила нам, тамплиерам, гибель. Но, главное, они желают знать, если твое пророчество верно, умрет ли Уильям Лев. Они знают, что это ты заставила подземные своды обрушиться. Они убедились в твоей силе.
Идэйн прижалась лбом к толстым дубовым доскам двери.
– Я не сказала, что он умрет. – Голос ее от отчаяния звучал глухо. – Это был раненый лев, и именно он предстал мне в моем видении, понима­ешь? И он упал к моим ногам. – Идэйн глубоко вздохнула. – Боже мой, почему вы считаете, что именно я заставила потолки обвалиться? Кто-ни­будь пострадал?
– Благородная дева, – вздохнул рыцарь, – теперь это не имеет значения. Прошлой ночью все члены ордена, что живут здесь, заседали, и реше­ние их таково: хотя пророчества твои мрачные, но ты тот самый оракул, которого они искали. Поэ­тому они решили удержать тебя – если не здесь, то где-нибудь в другом месте. Кое-кто считает даже, что тебя следует отправить в Париж к Ве­ликому магистру.
Идэйн застонала.
– Да, это представляет собой очень большую опасность, – согласился де ля Герш. – Понима­ешь, я был обязан привезти тебя сюда. Я поклялся Великому магистру на своем мече и не мог престу­пить эту клятву и привезти тебя сначала королю Уильяму. Каюсь, это мой великий грех, и я буду расплачиваться за него целую вечность. Ты не представляешь, как я страдаю! Увы, я не могу рассказать тебе всего, что случилось с этими де­вушками-оракулами, которых они пытались использовать и держали в заточении.
– Тогда ты должен помочь мне выбраться отсюда.
Он был прав: вина за то, что он доставил ее сюда, а не к королю, лежит только на нем, и она не сможет так легко простить его.
– Я боюсь тамплиеров. Не понимаю, чего они хотят от меня. Все, что я делала и говорила в подземелье, – ложь. Меня заставили выпить опиум! Ты же слышал, они сами говорили об этом.
Де ля Герш долго молчал. Она слышала его дыхание по другую сторону тяжелой дубовой две­ри и могла даже представить, как он стоит там в своем белом, обычном для тамплиера плаще, вы­сокий и красивый, с поникшей белокурой головой.
Наконец она услышала его шепот:
– Благородная девица, клянусь Иисусом Христом и Пресвятой Девой, я не позволю им увезти тебя отсюда.
– Отсюда?!
Идэйн прижала ладони к дубовой двери – внезапно ее охватило тяжкое предчувствие. Пре­святая Матерь Божия! Из того, что и как он гово­рил, она поняла, что самой ее жизни угрожает опасность.
– Скажи мне, Асгард де ля Герш, что мне грозит, или да падет на тебя гнев Божий! – по­чти выкрикнула она. – Что ты хотел этим ска­зать? Что означают твои слова, будто ты не дашь им увезти меня отсюда?
Но он ушел.

Позже, когда наступил вечер и стало темно, дверь отперли, и Идэйн увидела командора эдин­бургских тамплиеров, а также приора и других рыцарей, незнакомых ей. На всех них были доспе­хи, а также плащи с крестами и капюшоны из металлических колец. Вперед выступил монах Калди. Она отшатнулась, и в ее комнату стремитель­но вошел приор и набросил ей на плечи плащ на меховой подкладке.
– Нет! – закричала она. – Не делайте этого!
Но кричать было бесполезно – кто-то из них быстро заткнул ей рот кляпом. Идэйн пыталась сопротивляться, но двое там­плиеров завернули ее в плащ и связали шнурами. А потом, спеленутую, как тюк, подняли ее и поне­сли к лестнице, ведущей наружу. Во дворе толпи­лись рыцари и слуги с факелами. Вперед вышел де ля Герш и сел на своего гнедого жеребца.
– Девица, – обратился к Идэйн командор, склоняясь над ней, в то время как Идэйн извива­лась в отчаянных попытках освободиться. – Ради собственной и нашей безопасности ты долж­на делать то, что тебе велят. Дело становится очень и очень деликатным. Мы надеемся, что ры­царь Асгард де ля Герш сможет убедить тебя, что судьба твоя сложится гораздо благополучнее, если ты останешься с рыцарями Святого Храма, под нашим покровительством, чем с королем Уильямом Шотландским.
Ей хотелось закричать, умолять их сказать, куда ее везут, но тамплиеры удалились, чтобы от­крыть большие деревянные ворота.
Магнус!
Идэйн сделала новую отчаянную попытку крикнуть, но крик ее не прозвучал вслух, это от него зазвенело у нее в ушах, крик этот будто бился у нее в голове. Она беспомощно сражалась с веревками, которыми ее связали поверх плаща, зная, что Магнус попытается ответить ей, если, конечно, с ним не случилось ничего ужасного.
При этой мысли Идэйн охватила глубокая скорбь. Во время их последней встречи в лесу он, пеший солдат, никак не походил на ее странствую­щего рыцаря. Боже милостивый, да и как он мог бы помочь ей теперь?!
Когда тамплиеры тащили ее к воротам, Идэйн не уловила ни знака, ни шепота, никаких пред­вестников его появления – ничего.
И в этом момент открылись внешние ворота, и она увидела, что уже ночь и что утопающая в тени дорога ведет к лесу. Она видела темные очертания деревьев. На краю леса Идэйн разли­чила несколько повозок, а вокруг них суетились люди, стояли лошади.
Де ля Герш, фигуру которого она различила по белому плащу и поблескивающим серебром ла­там, пришпорил своего коня. Гнедой поскакал к дороге, командор и приор отставали на несколь­ко шагов. Командор тамплиеров спросил монаха Калди:
– Брат Брикриу, смогут эти люди провезти девицу по городу?
– Да, – кивнул ирландец, – они утверж­дают, что всю свою жизнь только и делают, что скрываются от королевской стражи.
Из группы людей, толпившихся вокруг повозок, вперед выступила какая-то фигура. Но преж­де чем человек заговорил, темноту и тишину ночи пронзил отчаянный вопль, от которого кровь за­стыла в жилах. Тамплиеры, тащившие Идэйн, вздрогнули и чуть не уронили девушку. Позади, у ворот, кто-то зажег факел, но тотчас же, подчиня­ясь окрикам, погасил его.
Из темноты с диким ревом что-то ринулось на тамплиеров – это оказался одинокий всадник, летевший на полном скаку. Он несся по грязной и мокрой дороге, размахивая огромным сверкающим мечом. В лунном свете казалось, что от меча летят искры.
Всадник набросился на тамплиеров, толпив­шихся у ворот, и раскидал их во все стороны. В суматохе приор не удержался на ногах и упал на землю, а несколько рыцарей попадали на него. Асгард де ля Герш, еще остававшийся в седле, по­вернул своего гнедого жеребца, чтобы встретить издающее боевые крики привидение, бросившееся на него.
Всадники сошлись. Послышался звон мечей.
– Давай, давай, храмовник! – послышался хриплый крик.
– Иисусе! – закричал командор эдинбург­ских тамплиеров, хватаясь за меч, которого при нем не было. – Неужели это призыв к честному поединку? Или это засада? Кто это?
За их спинами тамплиеры, в основном без­оружные, выбегали из ворот на дорогу. Двое, та­щившие Идэйн, уронили ее и ринулись на помощь своим сотоварищам.
Время от времени в полосу света попадали кони и яростно нападавшие друг на друга всадни­ки. Одна из лошадей заржала и встала на дыбы – ее ранили. Идэйн лежала на земле, а вокруг нее топали ноги не менее чем сотни тамплиеров. Сердце ее бешено стучало. А голос все кричал, подзадоривая: «Давай, давай!»
Идэйн узнала его – голос принадлежал Маг­нусу. Ей и не надо было видеть рыцаря, чтобы уз­нать.
– В сторонку, в сторонку!
Приор и монах Калди пытались убедить там­плиеров не лезть под копыта коней двух участни­ков поединка. На молодом рыжеволосом рыцаре не было ни брони, ни шлема, и вооружен он был только огромным блестящим в свете луны мечом, свистевшим в воздухе при каждом взмахе. Лоша­ди, пританцовывая, пятились, потом, пришпорен­ные всадниками, снова бросались друг на друга. Один из участников поединка громко вскрикнул от боли.
– Де ля Герш ранен! – крикнул кто-то из тамплиеров.
Нападение из темноты было столь внезапным, что многие храмовники, не успевшие оправиться от изумления, все еще стояли на дороге, не спо­собные ни к чему, кроме созерцания. Услышав, что тамплиер ранен, они ринулись вперед, пытаясь стащить нападавшего с коня. Множество рук ух­ватили рыжеволосого рыцаря за плащ.
– Сражайтесь по правилам! – крикнул кто-то из задних рядов.
– Нет, это какой-то изгой, мы его не зна­ем! – отозвался другой голос.
В воротах появилась фигура, натягивавшая на бегу плащ.
– Клянусь Святым Крестом! Я знаю манеру этого одержимого. Это щенок Найэла фитц Джу­лиана!
Повозки под деревьями разворачивались, при этом лошадей нахлестывали нещадно: возницы то­ропились убраться отсюда подальше. К ним на­правился командор.
– Это не щенок! – крикнул он через пле­чо. – Это взрослый боец, к тому же очень опас­ный. Стащите его с коня! – Он махнул рукой. – Уберите с дороги эти телеги! Боже милосердный! Вам остается только затрубить в фанфары, чтобы все узнали, что мы здесь делаем!
Из бока де ля Герша текла кровь, которая в лунном свете казалась черной. Парируя удар, Магнус чуть подался в седле назад, при этом са­пог из овечьей кожи выскользнул из стремени – кто-то за него уцепился. Напрасно он лягался, пытаясь высвободить ногу, как в это время ране­ный тамплиер пришпорил своего коня, заставив его рвануться вперед, и сильным ударом вышиб Магнуса из седла.
Обезумевший от страха конь поднялся на ды­бы, и Магнус оказался на дороге. Нога его за­стряла в стремени, и он не мог ее освободить. Конь переступал с ноги на ногу, волоча его за собой, а Асгард де ля Герш тем временем зажи­мал кровоточащую рану в боку. Но, видимо, силы его иссякли, потому что он свалился на землю, меч выпал из его руки в металлической перчатке.
Толпа тамплиеров рванулась вперед, но в этот момент ночь огласилась новыми звуками: трубили рога, послышался топот несущихся галопом коней. В темноте уже можно было различить приближа­ющихся всадников.
– Назад! Назад! – закричал приор. Не­сколько рыцарей повернули и побежали к воро­там. В темноте кто-то наклонился над Идэйн и перевернул ее на спину.
– Сядь, девушка.
Монах Калди придал ей сидячее положение и стал рывками развязывать стягивающие ее веревки.
– Король Уильям послал за тобой свою гвар­дию! – прокричал монах ей в лицо. – Лев все еще ищет тебя.
Просунув руки ей под мышки, он заставил Идэйн подняться. Она не могла стоять и прислонилась к монаху. Суматошная толпа тамплиеров, кажется, позабыла и об Асгарде и о Магнусе, стараясь укрыться в своем замке. Но наступающие рыцари короля за­гораживали им путь, оттесняя их на дорогу.
Монах Калди потянул Идэйн к деревьям и уже тронувшимся повозкам. Добравшись до них, он вскарабкался в бли­жайшую и втянул за собой Идэйн, рухнувшую на дно повозки, как куль с мукой. Идэйн больно ударилась о деревянный борт, а потом почувствовала рядом с собой живое существо. Как оказа­лось, на дне повозки сидела на корточках женщи­на с ребенком.
Какие-то всадники кружили вокруг повозок, переговариваясь на неизвестном Идэйн языке. За их спинами рыцари короля Уильяма рвались в ворота твердыни тамплиеров и трубили в рога, пода­вая сигнал друг другу. Повозки одна за другой ныряли в лесную чащу прямо с дороги и исчезали среди темных деревьев.
Постепенно шум битвы, крики и звуки труб отдалялись и теперь были едва слышны. Повозки поехали медленнее и не так сильно кренились то на один, то на другой бок. Идэйн села, ощупывая голову и лицо. Когда монах Калди втащил ее в повозку, Идэйн ушиблась о ее бортик. Теперь ее пальцы нащупали болезненную шишку на лбу, а во рту она ощутила вкус крови.
«Куда они едут?» – вяло думала она. Что это за люди, говорящие на неизвестном ей стран­ном языке? Это, уж конечно, не французский, язык норманнов, и, возможно, даже не гэльский, на котором говорят шотландцы.
Появился какой-то всадник. Он свешивался с седла и заглядывал в каждую повозку. Он был без шлема, с обнаженным и обагренным кровью мечом. Дышал он все еще тяжело. Наконец он до­брался до повозки с Идэйн.
– Идэйн! – хрипло окликнул ее Магнус. – Далеко ли ты собралась ехать с цыганами?
С цыганами? Какое-то время отчаянно цеп­лявшаяся за борт повозки Идэйн не могла понять даже простых слов. Телегу сильно тряхнуло, ког­да она переезжала через мелкий ручей.
Голова и рот Идэйн болели, саднило запястье, в которое впивалась веревка, тело казалось изби­тым. Она никак не могла понять, что всадник этот – живой и, судя по всему, невредимый Магнус, хотя она видела при свете луны его ры­жие волосы, видела его сражающимся с Асгардом де ля Гершем, когда они пытались убить друг друга.
– Да, цыгане, – наклонился с седла и ти­хонько сказал ей Магнус. – Некоторые убежали, испугавшись поединка, но несколько повозок ос­тались.
В этот момент Идэйн хотелось закричать от обуревавших ее чувств – ярости, боли и облегче­ния. Но из ее горла вырвалось только хриплое карканье.
– Было темно, но я видела тебя и Асгарда. Пресвятая Дева! Я думала, что тебя понесла и за­топтала твоя лошадь!
Он наклонился к телеге, чтобы рассмотреть сидевшую возле нее женщину.
– Да, мне удалось вытащить ногу из сапога, это меня и спасло. Цыгане говорят, что тамплие­ры заплатили им за то, чтобы они вывезли тебя из города. – Он огляделся кругом. – Но тебя надо чем-то укрыть.
Магнус потянулся и пощупал кончиком окро­вавленного меча овчину, лежавшую рядом с жен­щиной. Та отшатнулась и, крепче прижав к себе ребенка, зашипела на него.
– Что это, черт возьми, такое? – спросил Магнус.
В этот момент они проезжали под пологом густой дубравы. Когда телега снова оказалась в свете луны, кончик меча Магнуса коснулся муж­ской руки, высунувшейся из-под овчины. Вскрик­нув, Идэйн принялась разбрасывать шкуры и обнаружила шлем, а потом мраморно-бледное лицо Асгарда де ля Герша.
Магнус осадил лошадь и, чертыхнувшись, за­глянул в повозку.
– Он мертв. Я убил его, а у его чертовых тамплиеров хватило сообразительности добавить нам еще и его труп.
Идэйн легонько прикоснулась пальцем к за­литому кровью лбу Асгарда и тотчас поняла, что Магнус ошибается.
– Он жив, – прошептала она.

14

Во вторую ночь их путе­шествия по южным шотландским горам, когда они остановились на ночлег и разбили лагерь, пошел снег, но было не очень холодно. Легко одетые цы­гане, казалось, не слишком страдали от снега. Они выбрали для лагеря склон холма, обращен­ный к небольшой долине, в буковой роще, где вет­ви с еще не опавшими сухими листьями образова­ли хорошее укрытие. Их предводитель Тайрос отправил детей в эту рощу собирать листья, чтобы сделать из них подстилки, пока листья еще не на­мокли от снега.
Идэйн сидела, завернувшись в подбитый мехом плащ, который набросил на нее командор тамплиеров, а цыганка Мила втирала в ее руки сок грецкого ореха. Идэйн уже знала, что эта краска легко смывается, но и помнила при этом, что должна оставаться грязной, как цыгане.
– Славный меховой плащ у тебя, – заметила Мила, не слишком нежно втирая снадобье между пальцами Идэйн.
Идэйн отдернула руку. Мила уже не в первый раз выражала восхищение ее плащом. Весь табор, включая самого маленького ребенка, потрогал и пощупал его, и в глазах цыган Идэйн ясно прочла желание завладеть плащом, поэтому не выпускала его из виду ни на минуту.
– Ну вот, – сказала молодая цыганка, – теперь ты такого же цвета, как я. Во всяком слу­чае до локтей. – Мила вылила чашку краски в ладонь Идэйн. – А лицо намажешь сама.
Прежде чем Идэйн успела вымолвить хоть слово, Мила вскочила на ноги и направилась к по­возке, в которой лежал горевший в лихорадке Асгард де ля Герш. Всякий раз, когда Идэйн не бы­ло рядом с ним, Мила ухитрялась ускользнуть, чтобы посидеть с ним. С первого же раза, как Идэйн увидела их вместе, у нее возникло чувство, будто они уже встречались прежде, хотя едва ли такое могло быть.
Идэйн смочила пальцы ореховым соком и втер­ла его в кожу щек и подбородка. Через просвет в деревьях она видела Магнуса, превратившегося во вполне сносного цыгана в плаще из овчины, с окрашенной в смуглый цвет кожей, с длинными ры­жеватыми волосами, локонами ниспадавшими на плечи. Но Идэйн не требовалось зеркало, чтоб сообразить, что окрашенная соком грецкого ореха кожа образовывала странный контраст с ее золо­тистыми волосами и изумрудными глазами. Даже когда она набросила красное покрывало, данное ей цыганами, глаза ее поражали своей яркой зеле­нью. Цыганки находили это весьма забавным. Они утверждали, что в сочетании с красным шел­ковым покрывалом ее странные глаза смогут по­мочь им представить ее простодушным крестья­нам как гадалку.
Идэйн отставила чашку и бросила взгляд на Магнуса, сидевшего на корточках возле повозки Милы. Идэйн знала, что он все еще сердится на нее. Когда тамплиеры держали ее в плену, она призвала его, и он явился, несмотря на то, что она бросила его в лесу и ушла к Асгарду де ля Гершу. Магнус напомнил ей о ее предательстве во всю мощь своих легких.
Ну что ж, теперь ей нужно признать, что она совершила ошибку. Асгард привез ее к тамплие­рам, а тамплиеры значат только одно – неприят­ности и ужас.
Но Магнус услышал ее зов и пришел на по­мощь. Собственно говоря, он рискнул ради нее жизнью: украл лошадь, мчался ночью, укрываясь от королевских войск, и в конце концов совершил дерзкое нападение на тамплиеров, когда они пытались доставить ее в цыганский табор, чтобы цыгане увезли ее Бог знает куда, возможно, даже во Францию, как сказал Асгард.
Магнус повел себя безумно рискованно, и она должна воздать должное его мужеству и отваге, думала Идэйн, глядя, как он сидит на земле, кута­ясь в остатки своего когда-то роскошного плаща. Даже теперь она не могла удержаться от соблазна и ласкала его взглядом. Он сидел, вытянув длинные ноги в потрепанных сапогах, проданных ему Тайросом. И на его рыжеватые волосы пада­ли хлопья снега, отчего те казались рябыми.
Идэйн признавала, что рыцарь-тамплиер кра­сивее. Асгард был светловолос и обладал той му­жественной красотой, от которой у женщин начи­нает кружиться голова. Но лукавая усмешка Магнуса и его уверенная манера держаться, его сильное мужественное тело обладали для женщин такой притягательностью, которой было невоз­можно противиться. Все цыганки тут же воспылали к нему нежными чувствами. Мужчины невольно зауважали его: после Тайроса первым человеком, к которому они прислушивались, был Магнус, не­смотря на то, что он пробыл с табором совсем не­долго.
Но, сказала себе со вздохом Идэйн, он жес­ток и с ним очень трудно. С той самой минуты, как обнаружил в повозке Милы раненого Асгарда, он жаждал отделаться от ненавистного ему тамплиера. Он не согласился остановиться доста­точно надолго, чтобы устроить Асгарда в хижине крестьянина или подождать, пока они набредут на какой-нибудь монастырь. Магнус считал, что для тамплиера и придорожная канава вполне сгодится.
Более того, Идэйн видела, как он забрал деньги Асгарда. И вот даже теперь пересчитывал его мо­неты.
Деньги, которые были в кошельке, который Магнус срезал с пояса раненого тамплиера, были частью выкупа за Идэйн. Насколько ей запомни­лось, когда она слушала торг в башне-форте клана Санах Дху, его вождь Константин получил не все деньги. Идэйн прекрасно понимала, что только серебро удерживало с ними цыган. Большая часть табора бежала, заявив, что они получат больше, если отправятся на восток, потому что как раз по­спеют к рождественской ярмарке, чем если после­дуют за Магнусом на юг. При них остались четы­ре повозки, в основном с женщинами и детьми, а из мужчин только Тайрос и еще один цыган, ко­торые не особенно утруждали себя работой, но зато каждый день требовали денег.
А Магнус нещадно торопил их. Единствен­ное, что могло им помочь более-менее без помех продвигаться на юг, была разразившаяся наконец война между Уильямом Львом и английским ко­ролем Генрихом, известия о которой дошли и до них. К югу от деревушки Пенкулик Магнус при­казал цыганам свернуть с большой дороги на из­вивавшуюся среди полей проселочную, чтобы не оказаться в гуще военных действий.
Идэйн смотрела на склоненную голову Маг­нуса. Прикрывшись плащом, он считал серебря­ные и медные монеты из кошелька Асгарда. Они и в самом деле нуждались в деньгах. Платить при­ходилось не только цыганам. В Шотландии мало постоялых дворов, и даже на юге им приходилось покупать еду у крестьян и пастухов. Наступали святки, и в бедной сельской местности было труд – но добывать достаточно еды, даже если за нее платили серебром.
После того как Магнус забрал деньги там­плиера, он приказал цыганам выбросить Асгарда из телеги и оставить лежать на обочине.
– Он же умирает! – крикнула Идэйн. Она сидела в телеге, не позволяя цыганам дотронуться до раненого.
– О сладчайший младенец Иисус! – вос­кликнул Магнус. – Ну и пусть себе умирает!
На голове Магнуса все еще красовалась про­питанная кровью тряпица, которой ему перевязали рану, полученную во время поединка с Асгардом.
– Тамплиеры заплатили цыганам за то, что­бы они увезли тебя подальше от войск короля, в Эдинбург, а остальную часть пути ты должна бы­ла проделать с де ля Гершем. Потому что именно он выкупил тебя у Санаха и увез из его логова в Лох-Этиве.
Даже цыгане были согласны с Магнусом. Умирающий тамплиер внушал им страх, они счи­тали, что везти его – дурной знак. Что было бы, если бы их остановили на дороге? Их обвинили бы в том, что он находится в столь плачевном состоянии. И никто не стал бы допытываться, что произошло на самом деле.
Но Идэйн закрывала Асгарда своим телом и не позволяла к нему притронуться. Если ему суж­дено умереть, он должен умереть в их повозке. И тогда его нужно похоронить по-христиански!
Магнуса бесило ее упрямство. Он носился по лагерю и кричал, чтобы цыгане бросили Асгарда на дороге. Когда их грубые руки прикасались к тамплиеру, тот кричал от боли. Идэйн вторила ему, и цыгане в конце концов отступили.
И с тех пор Идэйн не покидала тамплиера, держала его за руку, когда он горел в жару, и по­могала Миле ухаживать за ним и менять ему по­вязки, находя относительно чистые тряпки, а так­же смазывая его рану какой-то мазью, которую раздобыли цыганки.
Это был не самый лучший уход за раненым, но большего они сделать не могли. Когда повозки двигались, все, кто был в состоянии идти, шли пешком, потому что тряска была невыносимой. Идэйн и Мила всеми возможными способами старались уменьшить тряску, чтобы не тревожить ра­неного, подкладывали под него овчины и одеяла, но он все равно тяжко страдал. Рана, нанесенная ему Магнусом, кровоточила, и Идэйн опасалась, что Асгард умрет от потери крови. И лихорадка трясла его по-прежнему. Мила и жена Тайроса осмотрели его живот и грудь и обнаружили сло­манное ребро, но, к счастью, острый конец его не повредил легкое. А иначе у Асгарда к кровотече­нию из раны добавилось бы кровохарканье.
Дни стояли холодные и туманные, и так про­должалось все время, пока они продвигались к южному побережью Шотландии, и время от вре­мени, если Асгард бодрствовал, Идэйн и цыганка давали ему попить, когда не опасались, что он задохнется, пытаясь проглотить воду. Полузакрыв глаза, почти не видя Идэйн, Асгард глотал моло­ко и похлебку, которыми она поила его из ложки. Ночью под ревнивым взглядом Милы Идэйн ло­жилась на дно повозки рядом с ним и накрывала их обоих своим подбитым мехом плащом, под ко­торым двоим было на диво тепло. В конце концов, раз уж Идэйн пострадала от рук тамплиеров, этот подарок командора вполне справедливо рассмат­ривать в качестве выплаты ей своего рода компенсации.
Магнус сообщил цыганам, что они направля­ются в Дамфриз, порт на юге Шотландии, где можно было нанять судно и добраться до Честера.
Он ничего не стал говорить об этом Идэйн, но она все равно узнала. И боялась сказать Маг­нусу, чьи окрики постоянно слышались в лагере и чье дурное настроение не проходило, что ей вовсе не хочется ехать в Дамфриз, потому что не желает плыть с ним в Честер, чтобы свидетельствовать перед его сюзереном в его пользу. У Идэйн было достаточно времени поразмыслить, пока цыган­ские повозки колесили по холмам, и теперь она все больше склонялась к тому, чтобы вернуться к мирной и спокойной жизни в монастыре Сен-Сюльпис.
Она не могла не жалеть об этой жизни. С мла­денчества монахини пестовали ее. Она была их радостью и любимицей, потом послушницей, ко­торой доверили попечение сирот. С монахинями Идэйн всегда чувствовала себя любимой и в безопасности. К тому же монахини давно перестали судачить о ее необычном даре и происхождении. Они принимали ее такой, какая она есть.
Мир же, в который вовлек ее Айво де Бриз, был полон опасностей и горьких разочарований, которые нанесли душе Идэйн тяжелые раны. Как она убедилась, люди боролись, чтобы только ов­ладеть и воспользоваться ею, прибегая при этом к насилию, поэтому Идэйн частенько опасалась за свою жизнь.
И вдобавок ко всему с ней стали твориться какие-то странные вещи.
Она не могла сказать об этом Магнусу во время их поспешного бегства, да еще когда он все время был не в духе. Но, когда она была до пани­ки напугана в подземелье тамплиеров и обвалился сводчатый потолок, рыцари ухитрились выбраться из-под обломков невредимыми.
Из того, что сказал Асгард, она поняла, что тамплиеры сочли это знамением ее силы. Если это правда, с содроганием думала Идэйн, то она обла­дает силой, которой вовсе не хочет обладать. К тому же рядом постоянно был Магнус. Иногда, лежа в темной повозке рядом с мечу­щимся в жару и бреду Асгардом, Идэйн пыталась убедить себя, что Магнус прекрасен и отважен и что если бы не он, то она наверняка погибла бы. Не могла она забыть и тех божественных часов, что провела в его объятиях.
Но у нее все больше крепла уверенность, что его усилия спасти ее и это отчаянное бегство из Шотландии с риском оказаться между двумя сра­жающимися армиями означали, что Магнус на са­мом деле преследует только свою цель.
Разве не говорил он ей прежде, что хотел при­быть с нею ко двору своего сюзерена, чтобы она свидетельствовала в его пользу? И в сердцах Идэйн убеждала себя, что этой причины для него более чем достаточно, чтобы совершить все то, что он совершил.
Она начинала опасаться, что ее чувства к не­му ослепили ее и что Магнус был таким же, как все. Он тоже был склонен к насилию, вспыльчив и груб. Его яростный поединок с Асгардом у во­рот замка тамплиеров не шел у нее из головы. А также то, как он обращался с раненым, как же­лал попросту выбросить его в придорожную канаву.
Единственное, в чем Идэйн была уверена, – это то, что Магнус желал ее. Забираясь на ночь в повозку, она ловила на себе его взгляд. Он пожи­рал ее глазами, но глаза эти были мрачными. Ему тошно было видеть ее рядом с другим мужчиной, пусть даже раненым. Однажды он заворчал на нее:
– Клянусь распятием Христа, не спи там! Иди и ложись в другой повозке, со мной!
Эти слова слышал весь цыганский табор, по­тому что он хотел, чтобы его слышали. Идэйн сделала вид, будто не поняла его, и легла рядом с Асгардом, натянув на обоих плащ.
Ночью она долго не могла заснуть, ее мучили кошмарные воспоминания последних нескольких дней. Она вспоминала тамплиеров и их безумные поиски ясновидящей, чтобы узнать будущее и тайны Господни.
Магнус был уверен, что и король Уильям все еще разыскивает ее. Он и цыгане старались дер­жаться подальше от дорог, по которым марширо­вали войска, стараясь не столкнуться с колоннами рыцарей.
Когда наконец Идэйн уснула чутким и нерв­ным сном, ей приснились неприветливые холмы Шотландии. Во сне она видела Магнуса, пресле­довавшего ее, переходя из одной повозки в дру­гую. Он требовал, чтобы она спала с ним весь путь от Дамфриза. Но она отвергала его и пред­почитала мирно спать в объятиях Асгарда де ля Герша. Предвидение покинуло ее, и случилось это уже давным-давно.
Когда Идэйн проснулась, больше всего ее волновало именно это.
В деревнях они слышали о том, что в малень­ком городишке у реки Киркадлиз открывается рождественская ярмарка. Цыгане настояли на том, чтобы свернуть туда, заявив, что им нужно зара­ботать денег на будущее, когда Магнус, Идэйн и Асгард покинут их.
Лагерь разбили у реки на фермерском пастби­ще. Было так прекрасно оказаться близко у воды, хотя Магнусу пришлось заплатить фермеру за эту роскошь. Магнус пошел вместе с цыганами на яр­марку, чтобы откупить там место, где цыгане мог­ли бы чинить горшки и сковородки и продать ло­шадь или одного-двух мулов, а также узнать, разрешат ли цыганам развлекать народ разными фокусами.
Деревенский священник предупредил их, что гадание запрещено, но хозяин постоялого двора отвел Магнуса в сторону и сказал, что, если тот опустит в карман священника серебряный пенни, тот разрешит цыганам предсказывать судьбу. И даже разрешит цыганкам исполнять свои тан­цы, которыми они столь славятся, если они будут это делать потихоньку. Разумеется, нужно при­гласить посмотреть эти танцы и священника, но, конечно, бесплатно.
Магнус и его цыгане задержались на постоя­лом дворе, а когда вернулись, были изрядно пья­ны. Они разбудили Идэйн, а также всех цыган­ских собак и самого младшего отпрыска Тайроса. Этого шума нельзя было не услышать. Даже Асгард приоткрыл глаз, вглядываясь в темноту, потом отвернулся.
Идэйн знала, чего он хочет. Она приложила руку к его лбу и убедилась, что не ошиблась. Ко­жа – влажная и холодная, глаза больше не мут­ные. Лихорадка прошла – наступил перелом в болезни.
Идэйн вылезла из повозки и пошла за горш­ком, чтобы дать ему облегчиться. Потом отправи­лась в лес опорожнить сосуд. В тени под деревья­ми стоял Магнус.
– Боже милосердный, ты к тому же возишь­ся с его мочой! – проворчал он.
Прежде чем она успела что-то сделать, он вы­рвал у нее горшок и швырнул в кусты, в темноту. Потом обнял ее и прижал к себе так крепко, что она не могла сопротивляться.
– Я лежал в темноте и думал, сколько я для тебя сделал за последние несколько дней, – сказал он. – Я спас тебя от кораблекрушения и голодной смерти, я сражался за тебя с целой казармой тамплиеров, чтобы они не пожертвовали тобой ради осуществления своих безумных планов, а теперь должен смотреть, как ты спишь с одним из них и носишься с его дерьмом! И все это для того только, чтобы унизить меня перед толпой грязных цыган!
– Так ты считаешь, что я тебя унижаю?
Идэйн оттолкнула его обеими руками, лицо ее исказила гримаса отвращения. Она почувствовала в его дыхании запах вина и поняла, что он напился.
– Куда ты везешь меня? Ты ничего мне не сказал! Ты не спросил меня, хочу ли я объяснять твоему лорду Честеру, как ты потерял его кораб­ли. А я не хочу этого делать! Вот что, господин рыцарь, я хочу вернуться к добрым сестрам монастыря Сен-Сюльпис. Они меня любят и защи­тят от этой жестокой жизни!
– Хочешь вернуться в монастырь? – Он с изумлением смотрел на нее. – Как ты можешь говорить такое, когда ты знаешь, что я… Как ты можешь, когда мы…
Магнус понизил голос и оглянулся по сторонам.
– Когда мы лежали вместе, – наконец вы­давил он из себя, – и обменивались самыми неж­ными ласками и делили сладчайшие минуты в жизни. Неужели это ничего для тебя не значит? Клянусь, что никогда я не переживал ничего подобного… – Голос его сорвался.
Подняв на него глаза, Идэйн внезапно поня­ла, что, когда они находились в разлуке, у него были другие женщины. Она знала также и то, что сейчас он верил тому, что говорил: он не желал ни одной из них. И, когда занимался с ними любо­вью, думал только о ней.
И это было лучшее, что он мог бы сказать ей.
– Любимая… – услышала она его стон. Магнус привлек ее к себе, страстно поцело­вал, а потом увлек в темноту леса.
Они оказались на ложе из сухих листьев, по­верх которых Магнус разостлал свой подбитый мехом плащ. Несмотря на холод, снял с них обоих верхнюю одежду. Идэйн почувствовала, что он увлекает ее на мягкий и шелковистый куний мех. Магнус прошептал хрипло:
– Не дрожи, любовь моя, я накрою тебя сво­им телом и согрею тебя.
Но она не дрожала от морозного воздуха. Мех ласкал ее обнаженное тело, как нежный лунный свет – будто тонкие ледяные иголочки покалыва­ют кожу. Холодные звезды с высоты пронзали ее своими лучами.
Глаза его упивались красотой ее обнаженного, распростертого перед ним тела. Даже при свете зимних звезд тело ее казалось золотистым, краси­во выделяясь на фоне темного меха. И, обнажен­ный, он наклонился и поцеловал ее.
– Золотая Идэйн, – прошептал он, – ког­да я с тобой, мне не нужно рая. Это совсем не так, как… О Господи, как мне убедить тебя, что с то­бой у меня все совсем не так, как с другими?
Он покрыл ее лицо жаркими поцелуями, руки его потянулись к ней, чтобы приподнять ее и при­жать к себе – голова ее откинулась назад, тело выражало полную покорность, потом выгнулось дугой, готовое принять его. Чуть слышный стон слетел с ее губ.
Это был экстаз, и все для них казалось не вполне реальным. Каждая ласка, каждое прикос­новение обжигали страстью. Идэйн казалось, что вся ее кожа стала невыносимо чувствительной. Его губы ласкали ее теплые груди, и соски ее за­острились и стали твердыми, как бутоны, и Идэйн выгнулась еще сильнее, предлагая ему себя.
Руки Магнуса дрожали от желания, но он не спешил. Несмотря на то что холод пощипывал их обнаженную плоть, он ласкал ее медленно, покры­вая поцелуями все ее тело, спускаясь от груди к животу и ниже. Идэйн прикусила губу, чтобы за­глушить готовый сорваться крик, и в это время кончик его языка нашел сокровенный цветок ее женственности, раскрыл его и очень нежно слегка прикусил. Губы его спустились чуть ниже, про­должая ласкать горячее женское естество, и Идэйн не смогла удержаться от крика. Она извивалась, желая его больше, чем могла бы выразить, и ниче­го не могла поделать с собой. Сверкая глазами, Магнус показывал ей, как целовать и ласкать его в самых интимных местах.
Идэйн хотелось заниматься с ним любовью. То, что началось на берегу после кораблекруше­ния, превратилось теперь в золотую любовную связь, которую могли разделить только они двое.
Перед глазами их плясали золотые искры. Наслаждение было необычайно острым, и верши­ны его они достигли одновременно. Вскрикнула Идэйн, ей отозвался Магнус, содрогаясь всем те­лом.
И опять было точно так, как и раньше. Они плыли в темноте, тяжело дыша, переполненные наслаждением, купаясь в нем, как в золотистом свете заката.
Идэйн припала к его широкой груди. Магнус крепко сжимал ее пальцы и говорил ей, что их любовь не похожа ни на что, пережитое им раньше, что это нечто особенное, восхитительное и что он не думал, что такое возможно в этом мире. Она улыбалась. Для нее лежать в его объятиях – это все рав­но что оказаться вне времени и пространства, вне самой жизни, поскольку страсть отделяла их от всего мира. Его руки гладили ее волосы, и она ус­лышала его вздох.
– Ты чувствуешь, любовь моя? Запах цве­тов? Или мне это снится?
Идэйн прижалась к его груди и покачала го­ловой. Позади, за их спинами, темнота леса была наполнена золотистой пылью, уплывавшей во мрак. И действительно, теперь и она явственно ощутила аромат цветов.
Это потому, что они были счастливы, подума­ла Идэйн. И нет необходимости разговаривать о будущем, о том, что с ними случится дальше. И не нужно поэтому сообщать ему, что ее Предвидение вернулось. И предупредило ее, что по пути на юг с ними случится что-то недоброе.

Асгард еще не спал, когда Идэйн покинула повозку. В его лихорадочном состоянии произошел явный перелом. Впервые за много дней жар оставил его, голова стала ясной, и он мог четко мыслить. Теперь тело его не сотрясалось от судорожной боли, не оставлявшей его с момента поединка пе­ред замком тамплиеров. Смутно припоминал он ужасное путешествие, постель на дне повозки, тряску и толчки, вызывавшие мучительную боль в ране, и двоих женщин, ухаживавших за ним.
«Темноволосую» и «Светловолосую», как он мысленно называл их.
В моменты просветления он понимал, что «Светловолосая» – это прекрасная Идэйн. Его тогда переполняло ощущение ее близости, ее про­хладных нежных рук, прикасавшихся к его плоти; он смутно понимал, что она защищает его от тех, кто желал или мог причинить ему вред, что, пока она с ним, он в безопасности.
Только ее присутствие делало терпимым для раненого, постоянно впадающего в беспамятство рыцаря это нескончаемое мучительное путешест­вие. И он не мог надивиться на нее и вспоминал рассказы монаха Калди о давно исчезнувших лю­дях, называвшихся Туата де Данаан, живших в древних кругах, составленных из вертикально по­ставленных камней. Временами, когда лихорадка особенно сильно снедала его, Асгард видел Идэйн в синем плаще, с золотыми волосами, развеваю­щимися по ветру, налетающему с моря. И в этих видениях пробегал белый кот с серьгой в ушке.
Теперь, когда жар спал, Асгард понимал, что лежит в повозке в лагере, разбитом на лугу возле какого-то городка. Ночной воздух был холодным и чистым. И в первый раз он смог поднять глаза и ясно разглядеть ковер звездного неба. Он мог также различить голоса в лесу. Они спорили. По­том все стихло.
Чуть позже он задремал и снова проснулся, когда Идэйн вернулась в повозку. Она расстегну­ла свой плащ и половиной его накрыла Асгарда, прежде чем лечь рядом с ним. Асгард хотел было попросить ее принести ему воды, но что-то остановило его. Она угнездилась рядом.
Он наблюдал за ней из-под полуприкрытых век. Смутные очертания лица казались не такими, как он их помнил. Губы ее припухли, волосы были растрепаны, и в них застряли веточки и сухие лис­тья. В нос ему ударил предательский мускусный запах плотской любви.
На мгновение Асгард почувствовал такое ду­шевное смятение, что внутри у него все перевер­нулось. Боль была такая, словно тот же самый меч, нанесший ему рану, проник в самое его сердце.
Черт бы побрал их всех! Эта девушка не была ясноглазым ангелом, столь нежно выхаживавшим его, пока он лежал, раненый и беспомощный. Нет, она оказалась насквозь земной женщиной с низ­менными вкусами!
В его состоянии тяжело раненного Асгард был просто сражен охватившими его потрясением и ра­зочарованием. Он задрожал и почувствовал тошно­ту, холодный пот заструился по его лицу и рукам.
Она была с кем-то в лесу, подумал он. Это их голоса он слышал.
В бреду, сжигаемый лихорадкой, он грезил о ней. В течение долгих дней после того, как ему было приказано доставить ее во Францию к Вели­кому магистру, он тешил себя мыслью о том, что не подчинится приказу. Вместо этого он надеялся увезти этого прекрасного ангела, которому грози­ла неизбежная смерть от рук тамплиеров, в на­дежное и безопасное место. Господь свидетель, он даже думал отринуть свои обеты и жениться на ней!
Теперь он понимал, что его намерение было такой же болезнью, как лихорадка. Она опутала его своими чарами, околдовала и обманула с при­сущим ей распутством. Он почти поверил расска­зам монаха Калди об ирландском чародействе. Теперь же знал наверняка, что добра в этом чаро­действе не было и нет.
И монаху Калди следовало бы предупредить его. Теперь она спала. Нога ее под меховым пла­щом шевельнулась и дотронулась до его ноги. Ос­торожно, чтобы не разбудить ее, Асгард отодви­нулся.
Он не знал, что предпримет. Но почему-то сомневался, что им суждено будет добраться до Парижа.

15

Предрождественская яр­марка в Киркадлизе привлекала огромные толпы людей из окрестных сел и деревень. И, поскольку в этой части приграничных земель между Шот­ландией и Англией разводили овец и выращивали зерно, дороги были запружены пастухами, гнавшими стада овец, сменивших свой летний мех на теплые зимние шубы.
Кроме святочной распродажи овец, на ярмарке производилась также торговля лошадьми, свинья­ми и коровами. Здесь можно было увидеть во­лынщика, трубача, барабанщика, свободных крес­тьян, пришедших сюда в поисках работы, и труп­пу бродячих акробатов.
Вскоре после восхода солнца прибыла колон­на солдат английского короля Генриха под коман­дованием графа Тьюксбери. Они разбили лагерь возле города, и вскоре уже солдаты шатались по узким улочкам городка Киркадлиз, заполняя та­верны, где торговали элем, в поисках сговорчивых девиц.
Погода была холодной и ясной и особенно хо­роша для такого времени года. Цыгане поставили свои повозки в дальнем конце поля, где и выста­вили на продажу коней Тайроса – двух пожилых кляч, пригодных для пахоты, а также верховую лошадку для дам, предпочитающих спокойную езду. Цыганки развесили на повозках пестрые цветные одеяла, образовав с их помощью шатры, и отпра­вили детей бродить по ярмарке и зазывать поку­пателей и желающих починить горшки и кастрю­ли, а также намекнуть любителям, что они могут погадать и полюбоваться цыганскими танцами.
Мила и Идэйн устроили Асгарда в глубине одной из повозок под пологом из одеяла так, что­бы его никто не видел. Вскоре Мила ушла вместе с женой Тайроса и еще одной своей соплеменницей в поисках солдат, чтобы поточнее выяснить, как лучше выудить у них денежки. Магнус отпра­вился поглядеть на торговлю лошадьми в надежде купить коня на деньги де ля Герша. Идэйн, таким образом, осталась одна и в своем меховом плаще и красном покрывале устроилась на задке повозки сторожить больного.
Но одиночество ее продлилось недолго.
– О, вот она, цыганская предсказательница судьбы!
Двое солдат из свиты графа Тьюксбери, по очереди прикладываясь к бурдюку с вином, подо­шли к повозке.
– Солнышко, дай мне взглянуть на твое хо­рошенькое личико! – крикнул один, хватаясь за покрывало Идэйн.
Она увернулась от его руки. Кусая губы, Идэйн смотрела на солдат сквозь прозрачное по­крывало. Цыгане не говорили ей, что делать в по­добных случаях. Она даже не была предупрежде­на, гадать ли ей или нет. Ей сказали только, чтобы она не снимала с лица покрывала и охраня­ла тамплиера.
Один из солдат попробовал залезть в повозку к Идэйн.
– Иди сюда, ясноглазая, – улыбаясь, пред­ложил он, пытаясь в то же время всучить ей мо­нетку. – Погадай мне, найду ли я здесь на яр­марке красотку, чтобы она меня приголубила.
Когда Идэйн оттолкнула его, он попытался обнять ее. «Боже, – думала Идэйн, снова отпи­хивая солдата, – они напились, как свиньи, а со­лнце едва успело взойти!»
Она бросила взгляд на другого пошатывающегося мужлана, державшего в руке мех с вином. На лице его сияла широкая ухмылка. Что ей было с ними делать?
Первый солдат снова попытался ухватить ее за покрывало.
– Ну, – сказал он, беря ее за руку и пытаясь вытащить из фургона. – Подними-ка свое миленькое красное покрывало и промочи горлыш­ко, детка. Немножко вина прибавит тебе жизни, так ведь, Родни, малыш?
Младший солдат схватил Идэйн за другую руку, тоже пытаясь заставить ее взять его пенни. Предпочитая не поднимать покрывала из опасе­ния, что солдаты поймут, что она не цыганка, Идэйн крикнула им:
– Тихо-тихо! Я выпью вина. Подождите ми­нутку. – И она осторожно приподняла край по­крывала.
Должно быть, это их умиротворило, потому что тот солдат, который был постарше и поплот­нее, просунул ей под платок горлышко бурдюка и пролил при этом красное вино на подол ее платья.
– Боже милостивый и святые угодники! – Идэйн расправила залитую вином юбку. Что еще они наделают? Она была напугана до смерти. Где же Магнус? Зачем он отправился смотреть лоша­дей, а не остался с ней?
«Там, в телеге, лежит Асгард», – подумала Идэйн. Она не могла допустить, чтобы англий­ские солдаты увидели раненого тамплиера, потому что была не уверена, что тогда может произойти.
И рядом не было Магнуса, черт бы его побрал, чтобы спросить, что делать.
Старший солдат снова сунул мех с вином под ее покрывало. Чтобы задобрить их, она взяла его и отпила немного кислого вина, от которого чуть было не задохнулась.
– А теперь вам пора идти, – прошептала Идэйн. – Сегодня я не гадаю.
– Не гадаешь?
Солдаты наступали на нее – лица их рас­краснелись, они уже давили животами на ее колени.
– Ну будь умницей! – сказал младший. – Ты же сидишь здесь и только того и ждешь, ког­да наши денежки потекут тебе в карман. Давай-ка, выпей еще!
Прежде чем она успела отвернуться, старший солдат схватил ее за подбородок и запрокинул ей голову. Потом приподнял ее покрывало горлыш­ком своего меха и, разжав ей рот, влил в него из­рядное количество вина. Идэйн, давясь, глотала его, вино текло по ее шее и груди. От него шел сильный запах.
От выпитого вина у нее начала кружиться го­лова. И, когда старший солдат отпустил ее, Идэйн пришлось ухватиться за край повозки, чтобы не выпасть из нее. Никогда раньше она не пила вина. «Должно быть, вино так сильно подействовало на меня из-за страха», – вот все, что она могла по­думать в тот момент.
Идэйн не могла подавить икоты, а солдаты, ухмыляясь, смотрели на нее.
– Все в порядке, крошка, – сказал младший. – Теперь ты готова весело провести время. – И он попытался стиснуть ее грудь.
Идэйн оттолкнула его и проглотила еще немного вина.
– Дай руку, – со вздохом сказала она. «Они неплохие, – говорила она себе, – не злые, просто глупые и дикие. Просто как дети – если им вздумается, могут причинить боль».
Младший солдат протянул ей грязную заско­рузлую руку в мозолях. Идэйн уставилась в ла­донь, стараясь сдержать икоту, не имея ни малей­шего представления о том, что значат эти линии.
Никогда в жизни она не занималась гаданием. Но теперь она была очень испугана, и Предвиде­ние вернулось к ней.
Матерь Божия! Им обоим, предстоит уме­реть!
Идэйн ясно видела их гибель в бою между рекой Киркадлиз и дорогой на Эдинбург. Она ви­дела их обоих лежащих мертвыми, рядышком, в придорожной канаве, после сражения с шотланд­ской армией.
Но не могла же она сказать им об этом! Им оставалось жить всего несколько дней. Но они могли хоть в эти дни порадоваться жизни. Тот, кто был постарше, снова поднес к ее рту мех, и Идэйн, не задумываясь, сделала большой глоток. От вина голова ее сделалась легкой, и, отбро­сив осторожность, Идэйн сказала:
– Я вижу темноволосую женщину. Она на ярмарке, и вы можете с ней прекрасно развлечься.
Потом рассказала молодому солдату о его семье, о том, что он второй сын свободного крес­тьянина, пьянчуги, привыкшего колотить своих детей. Она это сказала, чтобы заставить солдат ей поверить. По крайней мере младший солдат лю­бит свою мать, подумала Идэйн. Она боролась с подступавшей икотой, продолжая размышлять о семье солдата. Неважно, что его мать была не­счастным униженным созданием, – он был к ней привязан.
– Кроме того, – продолжала Идэйн свое «гадание», – ты выиграешь на скачках. – Тебе светят недурные денежки, и все будет идти как по маслу. Сегодня здесь, на ярмарке, будет лучший день в твоей жизни, если ты будешь держаться вместе со своим приятелем.
В этом была доля правды.
– Ты говорила о темноволосой девушке, это точно? Не о светловолосой? – Солдат, ухмыля­ясь, смотрел на нее.
Идэйн покачала головой:
– Ищи цыганку!
Предвидение говорило Идэйн, что одна из женщин Тайроса выманит у него почти все день­ги. Но цыганку воспламенит его неутомимость в любви, и она позволит ему гораздо больше, чем он мог бы купить за эти свои деньги.
Второй солдат был счастлив, когда она сказа­ла ему, что его жена снова беременна и подарит ему сына, который разбогатеет, потому что пойдет в подмастерья к мяснику. Все остальные его дети были проданы с глаз долой. В том числе две стар­шие дочери, которые были определены в бордель.
Идэйн и ему посоветовала поставить на скачках на какую-нибудь лошадь.
Солдаты графа Тьюксбери ушли, размахивая своим мехом с вином и распевая пьяными голосами. Поднялся ветер, взметая пыль за их спиной.
Идэйн оглянулась по сторонам и заметила, что возле ее повозки собралась небольшая толпа. Очевидно, люди подслушивали ее разговор с сол­датами и ждали, когда она освободится. Судя по выражению их лиц, они ни за что не отстанут, пока она им не погадает.
– Я слышал, что ты сказала английским сол­датам, – сказал пастух. – Если ты могла пога­дать им, погадай и мне и скажи, какая лошадь вы­играет.
Тучная женщина подтолкнула к ней молодую девушку, которую держала за руку.
– Моя девочка хочет знать, когда встретит своего суженого и когда выйдет замуж. Ей не нравится никто из здешних парней.
От вина Идэйн раскраснелась. Прижав руки к щекам, она судорожно придумывала, что бы им сказать, чтобы они наконец убрались. Вилланы и их женщины толпились, толкая друг друга, протя­гивая монеты.
Она ничего не могла придумать.
– Подождите здесь, – сказала Идэйн.
Она приподняла край одеяла, проползла в глу­бину повозки, где спал Асгард, и присела среди горшков, одежды и другого цыганского скарба, удивляясь, почему Предвидение, которое молчало с той самой ночи в зале собраний тамплиеров в Эдинбурге, теперь такое сильное. Это смущало и озадачивало Идэйн.
Во-первых, она совершенно отчетливо видела молодого солдата и жену Тайроса. А также то, что случилось с детьми другого солдата. Идэйн сидела, сжимая руками колени, и дрожала.
Что-то с ней происходит. Видения теперь ста­ли иными – не нежными, направленными на доб­ро, как это было всегда, например, ее умение по­нимать и подчинять себе животных и свой дар призывать человека, не зная, где он. Впрочем, она редко пользовалась этим даром, если не считать случая с бедной сестрой Жанной-Огюстой и еще нескольких подобных.
Теперь она не знала, что делать. Все шло не так, как всегда, не так, как должно. Тамплиеры были убеждены, что это из-за нее обрушились ка­менные своды их подземелья. Ей надо быть осто­рожной. Идэйн не хотела пробуждать неизвест­ные ей силы, которые могут натворить Бог весть что. Ей не следует делать ничего, что могло бы привлечь к ним нежелательное внимание. Особен­но здесь, между двумя вражескими армиями.
Но она не могла придумать, как избавиться от вилланов после того, как они слышали ее разговор с английскими солдатами. Кроме того, Тайрос и его цыганки, бродившие в толпе, делали то же самое – гадали и предсказывали.
Идэйн со вздохом поднялась и вышла из по­возки к ожидавшим ее людям. Снова подул силь­ный ветер, вздымая клубы пыли и надувая полог из одеяла за ее спиной.
Толпа была не слишком велика. Возможно, если она согласится погадать им по руке, они разойдутся.
– Дай руку, – сказала она средних лет мужчине, хотевшему узнать, на какую лошадь ставить. Идэйн глубоко вздохнула. Она знала, что в последнем заезде стоит поставить на гнедую ко­былу, поскольку кобыла эта быстрая, как стрела, и неутомимая, а потому поставившие на нее долж­ны были сорвать хороший куш.
Когда она рассказала об этом дородному вил­лану, тот пришел в восторг и обещал вернуться, когда выиграет, и дать еще денег вдобавок к мед­ной монетке, которую вложил ей в руку.
Идэйн посмотрела на монетку. Было кое-что еще, чего она не сказала, хотя, как никогда преж­де, чувствовала себя способной предсказывать: Предвидение сейчас было очень сильным.
Прежде чем виллан ушел, она задержала его и рассказала, что его жена украла деньги, зарытые им в саду, и покупает на них подарки своему лю­бовнику. Идэйн ясно видела этого любовника, будто он стоял здесь, – высокий и светловоло­сый, моложе жены виллана. Он был средним сы­ном мясника в городке Киркадлизе.
С минуту виллан не мог выговорить ни слова. Он покраснел как рак.
– Мои деньги! – прохрипел он и бросился бежать через луг к своим загонам для свиней.
Идэйн икнула. Толпа разразилась хохотом.
Слава Богу, говорила она себе, изучая по оче­реди еще с полдюжины рук, никто из них не умрет. Хотя одна женщина в понедельник должна упасть, когда понесет корзину со свежевыстиран­ным бельем, и сломать при этом ногу, а у старика ужасно разболятся зубы, и почти всех их ему суж­дено лишиться.
К сожалению Идэйн, люди нашли это забав­ным и принялись вовсю дразнить беднягу.
Когда наступила очередь женщины с доче­рью, искавшей подходящего жениха, Идэйн ска­зала, что ее дочь найдет его только тогда, когда поедет в гости к тетке в соседний городок. Та по­заботится о том, чтобы девушка попалась на глаза молодому человеку, весьма завидному жениху, сыну богатого торговца шерстью.
Мать с дочкой еще улыбались, когда Идэйн добавила:
– Но твоя дочь от него забеременеет, и толь­ко тогда он с неохотой согласится жениться на ней, потому что его семья будет противиться его браку с твоей дочерью.
Женщина обняла дочь за плечи и повела ее прочь от палатки, крича:
– Что за гадкие вещи ты говоришь молодой невинной девушке! Будь ты проклята, цыганская потаскушка! Что бы ты ни говорила, прикрываясь своим красным платком, а я не дам тебе ни по­лушки за такое предсказание.
Идэйн в ответ только пожала плечами.
Когда женщина с дочерью шли через поле, Идэйн подумала, а не позвать ли их и сказать, что отец девушки так и не знает, что она не его дочь? Но в последнюю минуту передумала и решила не говорить этого.
После этого гадание ее пошло не так гладко, как раньше: некоторым не нравилось, что Идэйн говорила им нечто, слишком близкое к правде. Например, молодая пара была возмущена, когда она сказала, что один из них бесплоден и у них не будет потомства. В конце концов один человек пошел к священнику и сказал, что нельзя разрешать цыганам заниматься их дьявольским ремес­лом.
Вновь поднялся ветер. По небу проносились низкие облака, как это бывает перед бурей. Неко­торые вилланы все еще стояли в очереди, дожида­ясь предсказания своей судьбы. Наконец они ус­тали стоять, и ветер, налетавший сильными порывами и осыпавший их пылью, прогнал всех домой.
Но Идэйн чувствовала: что-то должно слу­читься.

Магнус кружил возле торговцев лошадьми, думая о прекрасной конюшне в замке Морлэ и ло­шадях, которых там столь заботливо разводили. Лошади на ярмарке были неплохими, но ясно было, что они переходили из рук в руки много раз. Особенно это касалось лошадей, предназна­ченных для верховой езды: они выкатывали глаза, и, казалось, потребуется потратить целые недели, чтобы снова приучить их к седлу. У Магнуса был наметанный глаз, и он тотчас понял, что их гнали табуном много миль днем и ночью и не выезжали, сколько положено.
Кроме Тайроса и его табора, на ярмарке были и другие цыгане, торговавшие лошадьми. Сельские жители, не скрывая своего любопытства, та­ращили глаза на смуглых людей. На севере Анг­лии и в Шотландии «египтяне», как называл их народ, встречались не слишком часто и их практи­чески не знали. Хотя цыгане появились в Англии в первые годы царствования короля Генриха Вто­рого, многие из них последовали с Востока за крестоносцами. Магнусу они были известны до­вольно хорошо. Некоторое время их было, что блох, в Уэльсе и в Морлэ тоже. Отец Магнуса был к ним снисходителен, пока цыганки не стали яблоком раздора среди местных мужчин.
Магнус ценил цыган как знатоков лошадей, но весьма не одобрял их склонность к мошенниче­ству. Если городской люд питал к цыганам недо­верие, то цыгане отвечали им на это презрением. «Ромалэ», как они называли себя, ненавидели вилланов, которых считали глупыми и настолько жадными, что их ничего не стоило обобрать.
Внимание Магнуса привлек крупный гнедой конь с бочкообразной грудью, выглядевший так, будто готов бежать без устали мили и мили, преж­де чем выдохнется. Ее владельцем был ирландец, занимавшийся торговлей лошадьми и постоянно ездивший туда-сюда вдоль северного побережья. Он подошел к Магнусу, когда тот стоял, прило­жив ухо к вздымающимся ребрам гнедого, при­слушиваясь, нет ли звуков, которые свидетельст­вовали бы, что коня распирает от газов.
Владелец сказал Магнусу, что продает вместе с жеребцом и вороную кобылу.
Когда ирландец назвал цену, Магнус отвернулся и пошел прочь. Но владелец лошадей последовал за ним, будто знал, что торг следует продолжить.
– Один гнедой стоит этого серебра, – за­явил ирландец. – Я предлагаю кобылу только потому, что она без ума от него, бедная девочка!
Магнус поневоле рассмеялся.
– Мне не нужна пара голубков, – сказал он, – мне нужна лошадь.
И все же подождал, пока ирландец сел на кобылу и продемонстрировал ее стати. Маленькая лошадка оказалась резвой. Она вскидывала голо­ву и высоко поднимала ноги, будто понимала, что за ней наблюдают, и Магнус был очарован. Он поймал себя на мыслях о Золотой Идэйн. Кобыл­ка ей подойдет. Несколько дней он будет выез­жать ее, и она станет пригодной для неопытного всадника. И он не мог не подумать, как они будут смотреться рядом – два прекрасных существа женского пола.
И вдруг он поймал себя на том, что представ­ляет себе картину, как большой гнедой жеребец покрывает маленькую вороную кобылку. Ему бы­ло известно, что жеребцы в любовном пылу куса­ют и лягают кобыл, стараясь заставить их встать на колени, и только потом покрывают их. У этого жеребца орган был огромный, и Магнус подумал, что кобылка для него слишком мала и изящна.
Магнус внезапно почувствовал, что чресла его будто охватило пламя. Вид жеребца и кобылы всколыхнул в его памяти воспоминание о том, как они занимались с Идэйн любовью в лесу, и тут же Магнус подумал о том, что она может делать сейчас в повозке. Там никого нет, кроме этого черто­ва живучего тамплиера!
Магнус расплатился с ирландцем. Когда он отсчитывал деньги, общее внимание было привле­чено дракой, завязавшейся возле овечьих загонов.
– Они всегда – источник неприятностей, – сказал ирландец, указывая кивком на дерущих­ся. – Хотел бы я, чтобы их совсем выгнали из страны. Чертовы попрошайки!
Он говорил, конечно, о цыганах. Магнус вскочил на спину гнедого и подождал, пока тот успокоится и перестанет лягаться, потом уселся поудобнее и взял у ирландца поводья вороной ко­былки.
Как раз в этот момент он и увидел Тайроса и других цыган, улепетывающих со всех ног.
– Есть у нее кличка? – спросил Магнус.
– Подойдет любая, подойдет любая, сэр! – крикнул ирландец. – Лошадка будет благонрав­ной и послушной, если наездник сумеет с ней справиться, можете быть спокойны.
Магнус поддал пятками в бока своему гнедо­му и тронулся вперед. Он знал подходящего на­ездника для этой кобылки. Кобылы и жеребцы и их любовные отношения! Голова его кружилась при мысли об этом. Все, что ему нужно сейчас, – это несколько минут мира и покоя.

Идайн увидела, что цыгане возвращаются. Они спешили через поле, а за ними ехал Магнус вер­хом на гнедом жеребце, ведя в поводу маленькую вороную кобылку. Он осадил своего гнедого перед повозкой, оглядывая небольшую группу лю­дей, собравшихся возле нее. Бросив всего лишь один взгляд своих золотисто-карих глаз, он мгно­венно охватил их всех.
Что-то было не так, и Идэйн сразу поняла это.
– В путь! – крикнул он ей, заглушая шум ветра.
Мила торопливо отвязывала мулов и впрягала их в повозку. В отдалении была видна толпа, спе­шившая к ним через луг. И, словно порыв ветра, по толпе, окружавшей «гадалку», пробежал ропот недовольства. Слыша­лись приглушенные выкрики, повторявшие одно только слово – «ведьма!».
– Ты взяла мои деньги! – крикнул кто-то. – Отдай их обратно!
Магнус кружил на своем жеребце, ожидая, когда повозки тронутся. Тайрос уже приближался к ним по дороге из Киркадлиза. Вторая цыганка подбежала к Миле помочь ей запрячь мулов. Идэйн швырнула горсть медных монет в толпу вилланов. Они на минуту забыли о своем недо­вольстве и бросились их подбирать.
– Скорее! Скорее! – кричал Магнус.
Повозка тронулась, неожиданно сильно на­кренившись, и Идэйн чуть не выбросило на доро­гу. Толпа отступила. Брошенный камень задел край повозки, потом полетел второй.
Идэйн держалась за деревянные стенки обеи­ми руками. Магнус ударил своего коня пятками, подгоняя его. Лицо его было угрюмым.
– Что ты здесь делала? – закричал он. – Почему они называют тебя «ведьмой»?
Идэйн даже не попыталась объяснить: поры­вы штормового ветра не давали говорить, вырывая и унося слова прямо от губ. Она только бросила на него испепеляющий взгляд.
Повозку тряхнуло на ухабе и Идэйн подбро­сило вверх. Цыганские повозки уносились из Киркадлиза и с этой ярмарки с такой скоростью, будто их преследовали все псы ада. Несколько вилланов все еще бежали за повозкой, бросая в нее камнями.
Магнус направил своего коня прямо на них, и они тотчас же разбежались. Он вернулся к повоз­ке – темно-рыжие волосы трепал ветер.
– Они сказали, что на ярмарке цыгане укра­ли несколько овец, – крикнул он, – и мы бро­сились удирать!
Идэйн откинула с лица свое покрывало:
– Ты купил этих лошадей?
Он описал на своем жеребце широкий полу­круг, пришпоривая его пятками. Он скакал без седла, заставляя следовать за собой и маленькую кобылку. И делал все это грациозно и без види­мых усилий.
– Да, я заплатил за них. – Он зло улыбнул­ся ей. – Камни эти они бросают не в меня.
Магнус отъехал, а Идэйн все смотрела ему вслед. Потом забралась внутрь повозки посмот­реть, как себя чувствует Асгард.
Асгард лежал с закрытыми глазами, хотя и не спал. Но, если бы даже и спал, дикая качка и тряска разбудили бы его.
Он слышал, как Идэйн гадала вилланам. Его это зачаровало, хотя у него и волосы встали дыбом.
Ее дар проникновения в будущее внушал благоговейный страх, но поражала при этом ее неопытность и незнание жизни. У нее абсолютно не было развито чувство опасности. Та неуклюжесть, с которой она вела разговор с крестьянами, вызы­вая их изумление и страх своей неприкрытой и беспощадной правдой, которую они узнавали во всем, что она им говорила, означала только одно: она навлечет на себя неприятность. Он слышал крики вилланов и догадался по шуму, что некото­рые из них швыряли камни в отъезжавшие повозки. Теперь он наблюдал за Идэйн, когда она при­подняла край одеяла, и холодный воздух ворвался в повозку.
Несмотря на отчаянную тряску, Идэйн забра­лась внутрь и приложила руку к его лбу, чтобы проверить, не возобновилась ли лихорадка.
– Ты спал! – воскликнула она.
Асгард кивнул. Он еще недостаточно окреп, чтобы пытаться перекричать ветер. Она встала рядом с ним на колени и подоткнула овчину во­круг его шеи и плеч.
Он заметил, что она сняла скрывавшее ее ли­цо красное покрывало. Ее длинные золотистые волосы были заплетены в косы, уложенные коро­ной вокруг головы. Темный, цыганский цвет лица из-за сока грецкого ореха делал еще ярче ее глаза, которые, казалось, излучали блеск, как драгоценные камни.
Асгард наблюдал за ней, размышляя, что она, вероятно, не сознает своего могущества. А это де­лало ее еще опаснее. Как можно было забыть слова монаха Калди, который, увидев ее, загово­рил о древнем народе Ирландии, который живет вечно? А также о том, что этот народ был знаме­нит своими чародеями.
Под одеялами Асгард сотворил крестное зна­мение. Эта девушка была хороша, как ангел, но церковь учила, что зло часто принимает личину красоты и невинности. Особенно это касалось женщин.
Она села рядом с ним, кутаясь в свой плащ. Они могли слышать, как где-то впереди Мила кричала, подгоняя мулов. Налетевший штормовой ветер нес с собой холод, он гнул деревья и подни­мал облака пыли, но дождя не было.
Асгард закрыл глаза. Лежа тихо, он, кажется, мог почувствовать это. Кажется, не боялся ни­кто, кроме девушки, у которой был задумчивый и серьезный вид. Но Асгард чувствовал, что вокруг них играют демонические силы, которые мчат их быстрее бури.
На юг, в Дамфриз.

16

– Генрих Плантагенет – луч­ший король, который когда-либо правил в Анг­лии, – заявил первый рыцарь.
Его собутыльники нестройно, пьяными голосами выразили свое согласие, кроме одного рыцаря из свиты графа Норфолка.
– Нет, да упокоит Господь душу его деда, – возразил рыцарь, поднимая чашу с вином. – Львом Правосудия и Справедливости был Генрих Первый!
Магнус, в цыганской шляпе, сдвинутой на глаза, сидел в тени поодаль от главного стола, прислушиваясь к разговорам. Да, были времена, когда, одетый подобающим образом, в доспехах и шлеме, он присоединился бы к спорщикам и с ра­достью выпил бы с ними чашу вина. Хотя, не­смотря на рыцарское звание, они были неотесан­ными наемниками, готовыми за деньги служить любому господину. Вне всякого сомнения, они оказали бы должное почтение ему, рыцарю при дворе графа Честера и графскому сыну.
Не то что теперь, кисло думал Магнус. Меч его скрывался под плащом, а он был единствен­ным свидетельством его звания и положения в об­ществе. В глазах всего остального мира он, оде­тый в лохмотья, с потеками грязи на лице, был просто еще одним жалким бродягой-цыганом. Да­же хозяин постоялого двора не хотел пускать его в общую комнату гостиницы, пока Магнус не пока­зал ему несколько серебряных монет.
Высокий рыцарь за столом сделал знак хозяи­ну пустить еще раз чашу по кругу.
– У старого короля Генриха Первого был только один сын, да падет на него проклятие, – мрачно заметил он. – И нам следует благодарить небеса за то, что принц Уильям умер, прежде чем успел показать свои зубки своему отцу и государю. В те времена все горевали, что молодой принц пошел ко дну вместе с «Белым лебедем» и оставил старого Льва горевать, но посмотрите, что сделали бесчестные сыновья со своим отцом, его внуком, нашим добрым королем Генрихом!
– Все знают, что Элинор Аквитанская в за­говоре с принцами, – подал голос другой ры­царь. – Со стороны короля было мудро, что он заточил эту суку в темницу и держит ее там. По крайней мере старая шлюха не может оттуда по­сылать письма своим сыновьям и подстрекать их против короля.
Это было встречено громким одобрением. Не­которые рыцари продолжали честить королеву, употребляя при этом самые грязные слова, повто­ряя то, что ей всегда ставили в укор. В частности, что она вышла замуж за юного короля Генриха, будучи на одиннадцать лет его старше. Да к тому же разведена. Да при том была матерью двоих до­черей, отцом которых был король Франции. Не говоря уж о том, что всегда придерживалась сво­бодных нравов и якшалась с этими врагами любо­го христианского королевства, французскими тру­бадурами, которых так ценила.
Кто-то добавил, что, пожалуй, больше, чем просто ценила. Достаточно только вспомнить, как она носилась с каждым певцом из Аквитании. Неудивительно, что король отослал ее от себя.
Кухонная девчонка принесла Магнусу ломоть хлеба и кусок сыра и положила перед ним на стол. Это была совсем юная девушка в грязной коричневой рубахе. Она помедлила, оглядывая его, и ее взгляд сказал ему, что он всего лишь цыган, не заслуживающий того, чтобы на него тратили время, но что при всем том рослый и замечательно краси­вый малый.
Магнус разломил свой хлеб на две половины, положил между ними сыр, не обращая внимания на девчонку. Служанка со вздохом удалилась.
Он стосковался по настоящей пище, ему на­доела цыганская стряпня, и поэтому он позволил себе заглянуть на постоялый двор. Пока они еха­ли, Тайрос и второй цыган пытались продать овец, украденных на ярмарке в Киркадлизе. И потому Магнус знал, что может не спеша съесть свой хлеб с сыром и выпить эль. На ушах овец были кольца с пометками, означавшими, что они из Киркадлиза, и покупатели подозревали, что они краденые, поэтому торг должен был затянуться надолго. Ведь овцы-то и впрямь были ворованные.
Для того чтобы мог найтись покупатель на овец, Тайрос должен был заново пометить им уши.
Добродетель – сама себе награда, думал Магнус, откусывая большой кусок хлеба с сыром. Это была одна из любимых поговорок его отца, хотя ни он сам и никто другой не могли бы объяс­нить почему: граф никогда не брался за дело, будь оно добродетельным или нет, если оно не сулило хорошей прибыли.
Вдруг громкий спор о королеве, завязавшийся между рыцарями, сидевшими за большим столом, прервался. Через комнату прошествовали двое монахов в черном и, сгорбившись, сели поближе к огню. Рыцари, уже порядком подвыпившие, были грубой и шумной компанией, и святые братья не хотели быть втянутыми в диспут о том, шлюха или нет королева Элинор, да вдобавок еще и с рыца­рями.
Магнус допил остатки своего эля. Королева была добрым другом его отца и матери. Теперь она достигла уже зрелого возраста, и дети ее, сы­новья и дочери, стали взрослыми. И, по мнению Магнуса, заслуживала некоторого уважения. Он не видел ее с тех самых пор, как был еще желто­ротым юнцом, а король и королева со своими при­дворными посетили Морлэ. Она потрепала его по щеке, оглядывая глазами, все еще ослепительно прекрасными и живыми, и пробормотала что-то о том, что он вырастет покорителем женских сердец еще до того, как его лица коснется бритва.
Подростку королева Англии показалась самой прекрасной женщиной на свете. И самой очарова­тельной и загадочной. Прислуживая королю и ко­ролеве за высоким столом в замке Морлэ, Магнус не мог оторвать от нее глаз. И теперь он вспоминал, как великолепно она выглядела с распущен­ными, как у юной девушки, темными волосами, ниспадавшими на руки и плечи и спускавшимися до талии, во всех этих драгоценностях и покрыва­лах и в платье из какой-то серебристой мерцаю­щей ткани. И право же, едва ли можно считать справедливым, что теперь какие-то пьяные муж­ланы-наемники в таверне в забытой Богом Шот­ландии обзывали ее потаскушкой. Но Магнус напомнил себе, что многие из них никогда не видели ее, ведь королеву уже много долгих лет держали в заточении.
Он поднял руку, делая знак кухонной девчонке, чтобы она подошла к нему. Она приблизилась, забрала его пустую чашу и вернулась, наполнив ее элем, при этом глаза ее блестели.
– О, сэр – прошептала она, наклоняясь к нему. – Вы ведь не цыган, верно?
Магнус заметил, что капюшон сполз с его го­ловы, а плащ чуть распахнулся и стал виден меч. Он поспешно сунул ей в руку медную монетку и заставил сжать кулачок.
– Пусть на устах твоих будет печать, – сказал он ей, вставая.
Служанка последовала за ним к двери, все еще охваченная приятным возбуждением, но он проскользнул мимо нее и вышел из таверны. В по­ле у дороги стояли табором цыганские повозки.
День был холодным и хмурым, и в этом сером освещении цыганские костры, стреноженные ло­шади, тощие собаки, непроданные овцы и видав­шие виды повозки, потрепанные и побитые, вы­глядели не слишком привлекательно.
Магнус оперся локтями о каменную изгородь, окружавшую пастбище, на котором расположился табор, наблюдая, как Мила и ее товарка готовят обед. Мысль об эле и только что съеденном свежем хлебе была утешительной.
Остальное же казалось мрачным. Они находились в нескольких лье от Дамфриза и после обеда должны были двинуться в порт.
Магнус рассчитывал оставить раненого тамплиера в первом же попавшемся мужском монастыре и отдать ему часть оставшихся денег. Остальные он собирался заплатить за свой с Идэйн проезд до Честера.
Идэйн, подумал Магнус и вздрогнул. Она была источником всех его бед. Ни одной ночи он не спал как следует с того самого момента, как они покинули Эдинбург. Он ворочался и метался на жесткой земле, желая ее. Воспоминание о ней, лежащей в его объятиях, зо­лотистой, нежной, волнующей и страстной, как он знал, никогда не оставит его. Будто невидимые, тонкие, как паутинка, нити привязали его к ней. Мысль о том, что он может расстаться с ней, не сможет наблюдать за ней днем, когда она сновала вместе с цыганками, занимаясь будничными дела­ми, или лежала под одеялами ночью совсем близ­ко, а он грезил о ней и так страстно желал зани­маться с нею любовью, мысль о том, что этого может не быть, повергала его в глубочайшее от­чаяние.
И, несмотря на все его мысли и волнения о ней в последние недели, Магнус все еще понятия не имел, как поступит с ней, добравшись до графа Честера и его двора. В Честере Магнус должен отчитаться за свою злополучную поездку. И получить по заслугам, в той мере, в какой решит его наказать граф.
Иисусе сладчайший! Во-первых, полагал Маг­нус, он должен будет объяснить, почему собирать подать отправился он, а не анжуйцы, с которыми он играл в кости. Он не сомневался, что эта прискорбная история, когда он в пьяном виде спустил все до последнего пенни, не придется по нраву Честеру, его сюзерену. И, со стоном подумал Магнус, его отцу тоже.
Магнус наблюдал за цыганкой Милой, кото­рая, сняв с огня миску с варевом, понесла ее к по­возке, явно чтобы накормить тамплиера, для кото­рого она его и состряпала. По мере выздоровле­ния де ля Герша трудно было удержать женщин вдали от него.
Вернувшись в Честер, он с радостью понесет наказание и, если потребуется, возместит убытки. Будет огромным облегчением покончить с этим прискорбным делом. Оставалась, правда, возмож­ность, что, если Идэйн засвидетельствует, что по­теря кораблей произошла не по его вине, его не заставят заплатить полностью за потерянный груз.
С другой стороны, эта чертова подать меньше всего его беспокоила. Самым главным для него было найти способ удержать при себе Идэйн. Сам граф Честер был достаточно снисходителен, и Магнус рассчитывал, что он посмотрит сквозь пальцы на то, что его вассал сохранит при себе свою любовницу. Конечно, при условии, что не возникнет крупного скандала из-за того, что она пожелает вернуться в монастырь Сен-Сюльпис.
При мысли об этом по спине Магнуса пробе­жали холодные мурашки. Конечно, она этого не захочет. Уже много дней она не спала с ним, с той самой ночи в лесу, и объясняла свое нежелание быть с ним тем, что ей необходимо ухаживать за раненым тамплиером. Каждый раз, когда Магну­су удавалось поймать взгляд ее изумрудных глаз, а это случалось нечасто, он видел в них только хо­лодную учтивость, а иногда сквозь нее прогляды­вало хоть и слабое, но несомненное недоверие.
И Магнус думал, что причина ему известна. Хотя Идэйн и стала смыслом его жизни и даже самой жизнью, она понимала, что он никогда на ней не женится. Как наследник и будущий владе­лец графства Морлэ он не мог вступить в брак без разрешения короля Генриха. И даже если король вдруг из-за упрямого сумасбродства согласится на этот брак, оставался еще отец.
Для графа де Морлэ важнее всего было право наследования его имущества и титула. И Магнус знал, что ни за что на свете он не допустит, чтобы его сын пожертвовал своим графским титулом и положением ради неравного, а потому незаконно­го брака.
Значит, после всех этих долгих дней, когда он строил бесплодные планы, как избежать неже­лательного для него исхода, оставалось только одно – отвезти Идэйн ко двору графа Честера. В своем отчаянии Магнус был готов продать душу власть имущим за право оставить ее при себе. Он готов был занять денег и подкупить епископа Честерского и других представителей церковной влас­ти, чтобы они не объявляли, что она все еще оста­ется послушницей монастыря Сен-Сюльпис, а потому запретна для него. При этом он должен будет как-то скрыть это обстоятельство от отца, всегда остававшегося верным мужем и примерным отцом, никогда не имевшим любовниц, насколько это было известно его сыну.
Иисусе, но ведь он любит ее! Он готов сказать об этом всем и каждому. Какая бы тайна ни окружала ее, он готов принести клятву, что не ос­тавит ее на милость тех, кто мог бы обойтись с ней так, как тамплиеры, тех, кто готов был воспользоваться ее необыкновенным даром для своей выгоды, а потом заклеймить ее как «ведьму» и уничтожить.
Его не волновало, что она обладает каким-то таинственным даром, каким бы он ни был. Идэйн нуждалась в ком-то, кто защищал бы ее и забо­тился о ней, кто лелеял бы ее и хранил это пре­красное тело, отданное ему, единственному из всех мужчин, чтобы нежная и любящая улыбка не схо­дила с ее уст, а нежные и теплые руки обнимали его, как и прежде.
Как он мог отпустить ее? Не мог, говорил себе Магнус. И, если бы ра­ди нее ему пришлось бросить вызов самому коро­лю и своему отцу, могущественному графу де Мор­лэ, он был готов поклясться всем святым, что сделает это!
Он должен был поговорить с нею, как только они доберутся до Дамфриза и он устроит тамплие­ра в ближайший монастырь и расплатится с цыга­нами.
Магнус перепрыгнул через изгородь и напра­вился к лагерю. Прежде всего они должны собрать разбросанные по всему полю вещи, а потом за­прячь лошадей и мулов в телеги. Зная нравы цы­ган, он не сомневался, что они провозятся до заката.
В течение нескольких следующих часов Маг­нус приложил немало усилий, чтобы добраться до дороги. При этом Тайрос и все его домочадцы все время громко причитали и жаловались, что не хо­тят расставаться с Магнусом, Идэйн и тамплие­ром, хотя и знали, что в конце совместного путе­шествия получат свои денежки.
Наконец Магнусу удалось добиться желаемо­го: повозки двигались в нужном направлении. Овцы, привязанные к задкам телег, следовали за ними, но, пройдя несколько футов, принялись бле­ять. А некоторые просто упали на дороге и отка­зались вставать. Цыганские псы кружили возле них, лаяли и хватали их за ноги.
Повозки остановились.
Магнус, щедро рассыпая проклятья, проехал верхом вдоль них. Чертовы овцы! Дамфриз был так близко и все же так далеко. Если бы не эти проклятые цыгане с их вечной суматохой, они прибыли бы туда к ночи. Он видел, как Идэйн, сняв с лица покрывало, вышла посидеть вместе с Милой на подножке повозки. Посреди дороги Тайрос связывал ноги овце, чтобы бросить ее на дно повозки. Налетел порывистый ветер. Магнус поднял глаза на серое сумрачное небо. Похоже, скоро пойдет снег.
В это время колонна рыцарей, следовавших из Дамфриза, доскакала до перекрестка. Передние всадники в латах неслись галопом бок о бок со знаменосцем на лошади, державшим зелено-бе­лый штандарт, трепетавший на ветру, и рыцарь протрубил в рог, требуя освободить дорогу.
За рыцарями двигался отряд человек в сто в сверкавших доспехах и зелено-белых плащах. На горизонте показались солдаты с пиками, а дальше виднелись нескончаемые телеги, по-видимому гру­женные припасами.
– Повозки! Уберите с дороги повозки! – закричал Магнус.
Он поддал пятками своему коню, стараясь за­ставить его убраться с дороги, где цыгане спеши­ли на помощь Тайросу обуздать жирную и упрямо барахтавшуюся овцу. При этом с его головы сле­тела широкополая шляпа.
Делать было нечего. Все видели это.
Передние всадники как вихрь налетели на стоявшие на дороге цыганские повозки. Попытка замедлить галоп дорого обошлась им. Один из рыцарей, пытавшийся осадить свою лошадь, чуть не вылетел из седла.
Высокий и мощный всадник осадил своего бе­лого жеребца, и тот встал на дыбы. Показывая завидную сноровку, рыцарь прижался к его шее, пока тот молотил копытами воздух. Жеребец при­плясывал на дороге, а из его рта и ноздрей хло­пьями падала пена. Всадник старался успокоить его, пока не добился успеха. Другие рыцари ока­зались менее удачливыми. Некоторым пришлось промчаться на своих возбужденных лошадях по полю, прежде чем удалось успокоить их.
Передовой – красивый мужчина лет сорока с небольшим, с лицом, будто высеченным из грани­та, – перегнулся с седла, чтобы разглядеть цы­ганские повозки, овец, лающих собак и кричащих женщин, помешавших движению его колонны. Увидев Магнуса, пытавшегося оттащить блеющую овцу на обочину дороги, с руками и лицом, окрашенными соком грецкого ореха, с непокрытой головой и рыжими, развевающимися на ветру во­лосами, он еще более посуровел, и лицо его при­няло еще более непроницаемое выражение.
Благородный рыцарь не мог отвести глаз от его смуглого лица и рыжих волос.
– Магнус! – воскликнул он в величайшем изумлении. – Благодатная Мария! Ты не цыган! Ты – мой сын Магнус!

17

Наступил февраль, когда король Генрих Второй прибыл в Честер.
Со святок Идэйн держали в заключении в ба­шенной комнате, предназначенной для важных уз­ников, в замке Бистон, расположенном за горо­дом. Отсюда леди Друсилла, приставленная к Идэйн, и увидела движение королевских войск.
– А теперь, благословение Божие, ты до­ждалась того, чего хотела? – спросила Идэйн жена коменданта замка. – Ты должна радовать­ся. Теперь, когда король приехал, мы узнаем, по­чему все эти месяцы он заставил нас ждать.
Идэйн высунулась из окна, чтобы посмотреть, как рыцари графа Лестера въезжают во двор зам­ка под звуки труб и рогов, осененные развеваю­щимися на ветру знаменами. Среди них она пыта­лась разглядеть знамя Плантагенетов.
– Короля здесь нет, – сказала разочарованная Идэйн. – Ведь его флаг всегда несут впере­ди? Леопарды Анжуйского Дома?
– Король едет, – ответила ее старшая собе­седница. – Я это знаю, потому что мой муж, сэр Максим, присутствовал при том, как кастелян сэр Генри принимал гонца короля всего семь суток назад.
Леди Друсилла свернула в узел простыни, по­чинкой которых они занимались. Все это время, пока стояли январские холода и шел дождь, они переделывали старые придворные платья леди Друсиллы, чтобы Идэйн было что одеть. Когда с этим было покончено, оказалось, что она распола­гает вполне приличным гардеробом, как и было приказано королем, а потом им было велено за­няться починкой постельного и иного белья, столь необходимого в хозяйстве.
– Не сетуй, дорогая, – сказала жена комен­данта, – теперь, когда король прибыл, у тебя бу­дет немного больше свободы. Ты больше не бу­дешь сидеть здесь взаперти. Смею предположить, что ты будешь ездить на охоту с придворными да­мами, танцевать и носить красивые платья, кото­рые мы переделали для тебя. И жизнь тебе пока­жется много веселее.
Жена коменданта и все остальные в замке не­мало судачили о том, почему в ожидании короля Генриха Идэйн держат в башне. Идэйн не могла не слышать их болтовни, когда они подметали лестницы или убирали в гардеробной. Говорили, что ее держат в замке Бистон для утехи короля. В конце концов, рассуждали горничные и молодые солдаты, она молода и красива, а у короля Генриха была дурная репутация по части женщин. Одна из любовниц короля, прекрасная Розамун­да, только недавно умерла после непродолжитель­ной болезни, а король уже окружил себя привле­кательными молодыми женщинами и утешался с ними. Ходили слухи, что в услужении у короля Генриха появились женщины, сновавшие по улицам Лондона в поисках новых жертв и ставшие его штатными сводницами.
– Да, – ответила Идэйн, помогая уложить стопку постельного белья в корзинку, принесен­ную леди Друсиллой, – хорошо, что король при­езжает. Теперь не придется коротать время за переделкой одежды и починкой постельного белья. Это великая радость и утешение.
Леди Друсилла бросила на девушку острый проницательный взгляд.
– Судьба, девушка, – изрекла она, – это Божий промысел, не забывай об этом! – И по­хлопала Идэйн по плечу. – Помни, он король, великий человек, на которого мир смотрит снизу вверх, а не какой-нибудь обыкновенный нищий проходимец, которому вздумалось поваляться с тобой на сеновале и тотчас же забыть и уйти, не оставив тебе даже краюшки хлеба. Говорят…
Она осторожно оглянулась вокруг, хотя под­слушать их было некому.
– Говорят, король Генрих – сама доброта к тем прелестным девицам, которые ему приглянут­ся, – сообщила она громким шепотом, – и при­сматривает за ними лучше некуда. Точно, как его дед, да упокоит Господь его душу! Король Генрих Горячая Шпора похвалялся, что у него в Англии незаконных детей больше, чем у любого другого жителя этой страны, и о каждом из них он позаботился, как и об их матерях.
Идэйн заставила себя улыбнуться. Большую часть зимы она провела в обществе жены комен­данта, приставленной к ней то ли в качестве ком­паньонки, то ли тюремщицы, и за это время при­вязалась к ней. Спокойные манеры леди Друсиллы напоминали ей монахинь монастыря Сен-Сюльпис. Жена коменданта была добра к ней, когда Идэйн привезли в город Честер и она не знала, что с ней станется дальше.
Почти сразу же по ее прибытии сэр Генри, кастелян замка Бистон, предъявил рыцарю из свиты графа де Морлэ, препроводившему ее сюда, указ короля, гласивший, чтобы означенная Идэйн, послушница монастыря Сен-Сюльпис, считалась отныне подопечной короля, чтобы обращались с нею хорошо и устроили ее с удобствами в башне Бистонского замка, в помещении для узников.
И это был последний раз, когда Идэйн виде­ла эскорт графа де Морлэ, доставивший ее из Дамфриза в Честер. Цыганка Мила, раненый там­плиер Асгард де ля Герш, Тайрос, второй цыган, женщины, собаки и даже блеющие овцы – все исчезли из поля зрения, как только они сошли с корабля и оказались в обнесенном стеной городе Честере. Граф Найэл, которого они встретили на дороге в Дамфриз, остался в Шотландии с ар­мией, как и его сын Магнус.
Последний раз Идэйн только мельком видела Магнуса, он был на огромном гнедом коне, куп­ленном им на ярмарке в Киркадлизе, смывший сок грецкого ореха и одетый в тяжелые доспехи, его длинные рыжие волосы покрывал шлем. Верхом на коне в ряду таких же закованных в латы рыца­рей его отца он и сам казался истинным воплоще­нием сурового и мрачного воина.
А вовсе, думала Идэйн, не грубоватым, кра­сивым негодяем с кривоватой усмешкой, торговав­шим с цыганами лошадьми на шотландской ярмар­ке, которому не могли противостоять женщины и, как она полагала, уступали сотнями. Это был тот самый рыцарь, который спас ей жизнь во время кораблекрушения, тот самый, кто так дерзко украл хаггис у пастуха, чтобы накормить их обоих, кто пешком исходил дороги Шотландии в своих сапо­гах из овечьей кожи в поисках ее, Идэйн, кто украл лошадь и так отважно напал на тамплиеров, один против многих, и спас ее от них в Эдинбурге, кто командовал беспорядочной и не признающей никаких правил цыганской шайкой Тайроса и бла­гополучно доставил их в Дамфриз. И последним, но далеко не самым малым было то, что он сжи­мал ее в своих объятиях и занимался с ней любо­вью, да так, что солнце, луна и звезды остановили свой бег по небу, а весь мир стал сияюще-золо­тистым.
Задыхаясь от этих воспоминаний, Идэйн да­же теперь не могла заставить себя понять, что со всем этим было покончено на дорожном пере­крестке, где граф де Морлэ наткнулся на цыганский табор. Боже милостивый! Никогда до конца дней своих не забудет она того, что случилось потом. Магнус, стоявший на коленях посреди грязной дороги и пытавшийся оттащить жирную сопротивляющуюся овцу, застыл, будто громом пораженный, не сводя глаз с высокого и мощного рыцаря в шлеме и сверкающих латах.
Эти два лица были настолько похожи друг на друга в своей ярости, что некоторые из конных рыцарей расхохотались.
Секундой позже эти двое уже кричали друг на друга. Магнус орал на графа, а граф де Морлэ рычал на него.
– Ах, что это с тобой? – воскликнула жена коменданта. – Позор, да и только! Льешь слезы перед встречей с королем Генрихом, за которую каждая девица отдала бы все на свете. – Обойдя корзину с бельем, она приблизилась к Идэйн. – В чем дело, дорогуша? Тебя мучают глупые стра­хи? Ты огорчаешься, что ты послушница и долж­на получить разрешение носить красивые платья, которые мы для тебя сшили, и что тебе будет ока­зано должное внимание? – Она вздохнула. – Ах, забудь о своих страхах, девушка, никто тебя не осудит. Кроме того, все это по приказу самого архиепископа.
Идэйн пожала плечами и отерла глаза. С ее стороны, было глупо плакать из-за Магнуса. Но она не могла объяснить простой набожной жен­щине, что король Генрих держал ее в замке Бистон совсем не для того, чтобы сделать своей любовницей. Как не могла объяснить, что тамплиеры хотели сделать ее своей пророчицей, чтобы она предсказывала будущее и помогла воинственным монахам добиться власти над миром. Не могла она объяснить ей и того, чего стоило Магнусу вырвать ее из их лап.
Идэйн тяжело вздохнула. Она привыкла счи­тать, что Магнус может совершить все. Он стал конокрадом, бродягой, спутником вороватых цы­ган – его могли повесить даже за четверть совер­шенных им преступлений. Он дважды спасал ей жизнь. Но от мысли о подземелье в замке там­плиеров ее пробирала дрожь – это было пострашнее, чем утонуть с Магнусом в бурном море. Бедная леди Друсилла! Жена коменданта ду­мала, что она плачет при мысли о том, что ей при­дется пожертвовать королю Генриху свою добро­детель. Но она плакала потому, что чувствовала себя без Магнуса такой одинокой. Он был ее уте­шением, ее силой, ее любовью. Все эти месяцы она пребывала в отчаянии, не зная, увидит ли его еще или проведет остаток дней своих без него.
Хотя он никогда и словом не упомянул, что они могли бы прожить жизнь вместе. Он был сы­ном дворянина и наследником графства. Кто-то при ней упомянул, что он уже обручен с девушкой своего круга.
Достаточно было взглянуть на его отца, графа де Морлэ, в доспехах, стоивших всего королев­ского выкупа, сидящего на одном из самых вели­колепных боевых коней, какого только можно бы­ло себе представить, окруженного рыцарями, оруженосцами и слугами, чтобы понять, как далека благородная семья Магнуса от такой безвест­ной сироты, как она, смиренная послушница из безвестного монастыря у границ Шотландии и Англии. И во все те часы, что они провели в объятиях друг друга, слово любовь ни разу не слетело с его губ. «И не слетит», – сказала себе Идэйн, закрывая глаза и испытывая знакомую боль.
В более спокойные минуты она отчаянно взы­вала к своему Предвидению, молила рассказать все о человеке, которому была обязана жизнью, о единственном человеке и мужчине, которого лю­била. Где он теперь? Сражался в рядах армии английского короля, как и его отец, против войск Уи­льяма Льва? Возможно, ему грозит опасность?
Она знала, что это так. Он хвастался, что всегда был победителем на турнирах, что всегда был удачливее других в поединках во всей Анг­лии, что никогда не терпел в них поражения. Но он не знал настоящей войны.
А теперь увидит, какова она. И Идэйн посто­янно думала об этом, хотя ей трудно было пред­ставить Магнуса, убивающего других во имя со­хранения собственной жизни, убивающего других ради победы английского короля.
Среди ночи она просыпалась, садилась в по­стели и молилась о том, чтобы Предвидение вер­нулось к ней. Но, как она ни старалась, ничего не получилось. Она не слышала ни шепота, не видела обычно представавших перед нею картин, ничего. Предвидение просто исчезло. Ни малейшего на­мека на него.
– Сюда, девушка!
Жена коменданта подошла к сундуку и выта­щила из него одно из платьев, которые дамам по­лагалось носить при дворе. Оно было недавно приведено ими в порядок. Это было платье из темно-зеленой шерсти с шелковым корсажем и рукавами с разрезами, позволявшими видеть оранже­вую подкладку. Это было очень нарядное платье, предназначенное для праздников и танцев.
– Надень его, – сказала леди Друсилла. – Ты должна не снимать свои красивые платья с раннего утра до поздней ночи, потому что мы хотим, чтобы король видел тебя нарядной. Мне сказали, что раз он здесь, в Честере, то может по­сетить тебя в любую минуту. Несмотря на воз­раст, он человек бурного нрава, – и, слегка по­краснев, продолжала: – Ну, чтобы быть честной, скажу, что наш благословенный сюзерен может явиться сюда в любой час дня или ночи, как ему заблагорассудится.
Идэйн сняла свое будничное домотканое пла­тье, и леди Друсилла надела на нее льняную со­рочку, а затем элегантное шелковое и шерстяное платье. Бедра Идэйн опоясали витым шелковым пояском с узором из цветов и застегнули на талии золотую пряжку. Золотая брошь придерживала на плечах воздушный шарф зеленого шелка, а волосы ее были покрыты головным убором из такой же ткани, а поверх него надет золотой обруч.
Жена коменданта суетилась вокруг Идэйн, по-видимому чрезвычайно довольная, стараясь надеть головной убор так, чтобы он покрывал го­лову Идэйн, но не скрывал ее блестящих золотых волос. Прикусив язык, пожилая дама неутомимо трудилась, накручивая волосы Идэйн на горячий стержень своими ловкими пальцами, а потом ук­ладывая завитые сверкающие золотом пряди так, чтобы они ниспадали из-под покрывала на плечи и рукава платья. Потом она отступила, чтобы полю­боваться своей работой.
– Ах, если бы ты могла себя видеть! – В глазах леди Друсиллы стояли слезы. – Неудиви­тельно, что король послал в приграничную глушь, чтобы тебя привезли из твоего жалкого монасты­ря! Это точь-в-точь, как в пословице: «Красота не может дремать вечно, скрываясь меж камней и диких трав». Даже король прослышал о тебе!
Идэйн опустила голову. Монастырь Сен-Сюльпис вовсе не был таким уж жалким местом. Аббатиса, услышав столь оскорбительные слова, была бы возмущена. Но Идэйн подумала, что по­нимает, что хотела сказать жена коменданта.
Они сложили все остальные наряды, атлас­ные, шерстяные и бархатные, обратно в сундуки и прибрали в комнате. Когда леди Друсилла вышла, Идэйн дошла вместе с ней до двери, чтобы глот­нуть свежего воздуха и посмотреть, каких стра­жей поставили у ее дверей. На этот раз это были гасконцы из гарнизона, квартировавшего в замке. Когда управляющего или леди Друсиллы не было поблизости, они оставляли дверь открытой и бол­тали с Идэйн.
Но не сегодня. Гасконские гвардейцы были на месте и при виде Идэйн заулыбались. Однако от острых глаз леди Друсиллы это не укрылось. Она приказала рыцарям закрыть и запереть дверь, на­помнив, что им грозит суровое наказание за слиш­ком дружеское обхождение с узниками. Даже если это красивые молодые девушки.
Идэйн все еще слышала ее воркотню, когда возвращалась на свой пост у окна. Там она прово­дила большую часть дня, несмотря на холодный воздух, проникавший в трещины в оконном пере­плете. Теперь, когда в замке появились королев­ские войска, по крайней мере было на что посмот­реть, кроме дождя и быстро тающих хлопьев снега на булыжнике, которым был вымощен двор замка.
В поле ее зрения появилась знакомая фигура в белом плаще с большим красным крестом на спи­не. Она махнула рукой, но рыцарь ее не видел.
Идэйн подумала, что теперь он ходит гораздо лучше. Она не знала, где спит Асгард, но, по-ви­димому, за ним ухаживали, потому что, судя по всему, он выздоравливал. Когда он обернулся, Идэйн подумала, что он бледен, хотя и опирался на палку, чтобы не повредить зарубцевавшуюся в боку рану.
Ей хотелось повидать его. Она столько време­ни провела, ухаживая за ним в цыганской повозке, что стала относиться к нему, как к другу. Несмот­ря на то что Магнус не раз напоминал ей, что тот привез ее не к королю Уильяму, а в замок тампли­еров в Эдинбурге, где ей не приходилось ждать ничего хорошего.
Она скучала и по Асгарду, и по Миле, и по остальным цыганам. Их всех ей не доставало. Но, конечно, больше всего она тосковала по Магнусу.
Опечаленная, Идэйн слезла с подоконника, пододвинула к огню стул, села и вытянула ноги к теплу, ожидая, когда король Генрих осчастливит ее своим визитом.
Уголком глаза Асгард видел, как в окне затрепетала белая рука, но виду не подал. Он привык опускать глаза, проходя мимо башни для узников, хотя всегда исподтишка тщательно разгля­дывал в окне Идэйн.
Господи! Мог ли он не смотреть на нее при каждом удобном случае?! Мог ли он не смотреть на эту нечеловечески прекрасную женщину, кото­рая являлась ему в снах, причиняя страдания?!
Он видел уголком глаза это прекрасное лицо, как и руку, которой она ему помахала, прежде чем отошла от окна. Это забранное решеткой окно притягивало его взоры. На это окно смотрели ко­нюшие, повара, рыцари, прогуливавшие лошадей или выезжавшие на них патрулировать замок – все они не могли удержаться от того, чтобы не по­смотреть на чарующе прекрасную девушку, кото­рая, по слухам, ожидала прибытия короля. Теперь ей недолго осталось ждать. Авангард армии коро­ля Генриха двигался по дороге из Рексхэма.
Король не спешил на войну на границе с Шотландией. Он уже всласть навоевался в про­шлом году. Снова во Франции его сыновья Генри и Джеффри подняли мятеж, к которому присоеди­нились некоторые магнаты в самой Англии. А в Шотландии Уильям Лев объявил о своем союзе с принцами и двинулся к южным границам своей страны, претендуя на приграничные земли. И оказалось, что король Англии должен воевать на три фронта.
В довершение всех бед был убит его друг Томас Бекет, архиепископ Кентерберийский, и это всколыхнуло весь христианский мир и навлекло на Генриха осуждение церкви. Папа Римский требо­вал публичного покаяния короля и других унизи­тельных проявлений раскаяния, например, чтобы Генрих босиком прошел по улицам города, одетый в мешковину, с головой, посыпанной пеплом, по­тому что на него возлагалась ответственность за смерть архиепископа. Вдобавок мутила воду коро­лева, знаменитая Элинор Аквитанская, уже много лет томившаяся в заточении в замке в центре Анг­лии, ненавидевшая мужа.
Как только королю удалось подавить мятеж своих сыновей во Франции, ему пришлось срочно возвращаться с армией в Англию, чтобы разру­шить твердыни своих баронов. Ему удалось их ус­мирить, и вот теперь он двигался на север, чтобы посчитаться с Уильямом Львом, королем Шот­ландии.
В планах Генриха Плантагенета девушке не отводилась особая роль, говорил себе Асгард. Но он провел достаточно много времени при дворе английского короля, чтобы познакомиться с его пытливым умом и узнать, что Генрих не сможет устоять перед искушением использовать ее, если удастся.
Господь свидетель, думал Асгард, тамплиеры не хотели злоупотреблять ею, они только желали использовать тайную силу, которой девушка обладала, чтобы обогатить свои знания Господних тайн. Ходили слухи, что даже теперь Великий магистр в Париже интересуется сектой последователей Креста Розы, розенкрейцеров , в надежде вос­пользоваться плодами их божественного просветления.
Очень скверным оказалось то, что подобный ей ясновидящий старец был обнаружен на одном из дальних западных островов близ Шотландии. Его похитили люди короля и увезли с собой. Но после нескольких месяцев допросов он умер, так ничего и не открыв.
Асгард не мог допустить, чтобы нечто подоб­ное случилось с Идэйн. Она принадлежала ему. Она принадлежала ему с того самого момента, как он заплатил за нее выкуп этим варварам в их во­нючей каменной башне-форте и привез ее командору тамплиеров в Эдинбург. И с того момента великие силы были приведены в действие. Они все это почувствовали в ту ночь в подземелье зала собраний.
Асгард весь дрожал, хотя зимнее солнце при­гревало довольно сильно. Он думал, что с помо­щью этой девушки орден Бедных Рыцарей Храма Соломонова сможет творить чудеса. Те, кто гово­рил, что они собираются раскрыть смысл вселенной, не преувеличивал. Они хотели раскрыть смысл Божьих тайн. Или смысл самой жизни.
Асгард слегка вздрогнул. С другой стороны, он знал, что нравы ее распутны, что это женщина, легко поддающаяся велениям плоти. Он знал, что она спала с рыжево­лосым рыцарем-наемником. Возможно, развле­калась с Тайросом и другим цыганом. И теперь, оскверненная плотским грехом, она уже никому не нужна.
Но ее нельзя было просто отпустить. И пре­выше всего, нельзя позволить, чтобы этот распут­ный король Генрих Английский сумел воспользо­ваться ею и ее даром.
И он, сказал себе Асгард, должен этому по­мешать.

18

– Скорее, скорее, – торо­пила леди Друсилла.
Она тянула Идэйн вниз по лестнице, а за ни­ми следовал эскорт – маленький, но крепко ско­лоченный оруженосец с почти белыми волосами и два высоких рыцаря с факелами.
У подножия лестницы жена коменданта оста­новилась, чтобы поправить головной убор Идэйн и одернуть ей юбки.
– Не опускай подбородок, – отчитывала она девушку, в то время как руки ее укладывали ткань юбок в огромные складки, похожие на цве­ты. – Помоги нам, Господи, но тебе, девочка, будет трудно отучиться от своих монастырских замашек! Не опускай глаза! Вот так! Подними и подбородок, расправь плечи, не бойся показаться высокой. Я хочу, чтобы твои волосы были видны, несмотря на вуаль.
Она бросалась на небесно-голубой шелк вуа­ли, как на врага, расправляя его на плечах Идэйн. Один из сопровождавших их рыцарей рассмеялся. Жена коменданта обернулась и одарила его ледяным взглядом.
– Вы можете смеяться, сэр Жэрвез, но, если бы не ваши французские моды и то, что придвор­ные дамы им рабски следуют, я бы просто выбро­сила эту вуаль. Эти головные уборы – вуали и платки, подвязанные вокруг шеи и под подбородком, – просто способ показать жалкие крохи того, что простые люди должны хранить и обере­гать всю свою жизнь.
Она снова оправила вуаль, чуть надвинув ее на сей раз на лоб, недовольно чмокая при этом гу­бами.
– Нам надо, чтобы это хорошенькое личико было открыто и чтобы наш благословенный ко­роль мог его увидеть. А иначе зачем он пригласил бы нас отужинать в большом зале, еще усталый с дороги и не отряхнувший пыль?
Леди Друсилла отступила, чтобы оценить плоды своего труда. Губы ее были плотно сжаты, в то время как рыцари восторженно уставились на Идэйн.
Платье, выбранное для появления в празднич­ном пиршественном зале замка в обществе короля Генриха, было из сине-серого бархата с корсажем и рукавами, вышитыми серебром. Бархат был тя­желым и весьма подходящим материалом для этого времени года, потому что при всем своем вели­колепии защищал от пронизывающих до костей сквозняков, гулявших по замку Бистон. Кроме того, у этого платья был модный покрой.
Жена коменданта решила, что это платье из­готовлено во Франции и что оно могло принадле­жать одной из бывших любовниц короля Генриха. Должно быть, эта женщина была ростом пониже Идэйн: им пришлось надшить по подолу полосу серебристо-серого атласа.
Теперь Идэйн неподвижно стояла под внима­тельными взглядами. Голова ее была украшена усеянным серебристыми бериллами обручем, удер­живавшим прозрачную вуаль. Леди Друсилла решила отказаться от ленты под подбородком, окаймлявшей лицо, как рамка. Вместо этого она распустила золотые волосы Идэйн, свободно нис­падавшие теперь из-под вуали и окутывавшие плечи и руки, словно облаком. Цвет вуали кон­трастировал с глазами Идэйн, отчего они казались ослепительно изумрудными.
Рыцари не могли отвести от нее глаз. – Она прекрасна, как звезда, – сказал ма­ленький оруженосец писклявым голосом.
Двое других обернулись и посмотрели на него, безмолвно порицая за столь смелое высказывание. Они передали мальчику факел и вытолкали его во двор, чтобы он шел впереди. Рыцари открыли двери башни и пропустили дам вперед.
Травянистая лужайка была окружена пятью башнями замка Бистон, донжоном и стенами. Со­лнце уже садилось, но двор замка был полон дворян, королевских министров и людей духовного звания, а также лордов и военных разного чина, Все они собрались здесь, чтобы присоединиться к королю Генриху в его войне с Шотландией. Там были графы Херфорд, Лестер, Честер и Йорк и даже высокородный Бигод, время от времени становившийся союзником Генриха, а также граф Норфолк.
Но не все важные люди могли рассчитывать на трапезу в зале Бистонского замка. Снаружи, за стенами замка, были накрыты столы под балдахи­нами для местных дворян, иностранных министров и клириков рангом пониже, прибывших отпразд­новать прибытие короля. На кострах поджаривали целые овечьи и бычьи туши. Между замком и со­седними полями дребезжали повозки, подъезжая из ближайших мест, где расположились лагерем войска действующей армии, развозя хлеб, мясо и добрый честерский эль.
– Туда, в зал! – крикнула леди Друсилла прямо в ухо Идэйн.
Рыцари эскорта, а также юный оруженосец с белыми волосами поотстали у дверей зала. Слово, произнесенное леди Друсиллой на ухо привратни­ку, позволило им протиснуться в глубину зала и присоединиться к шумной толпе.
Несмотря на предупреждающие тычки леди Друсиллы, Идэйн опустила голову. Проходы бы­ли запружены толпами народа, и все места за сто­лами заняты. Но, несмотря на рев толпы, Идэйн казалось, что она слышит шепот, несущийся ей вслед.
Леди Друсилла провела Идэйн в левую половину зала, в угол, предназначенный для высоко­родных вдов и других лиц, находящихся под опе­кой короля.
Все женщины знали жену коменданта.
– О, мы так соскучились по вас, миледи Друсилла, – заявила женщина в черной траурной одежде и белом головном уборе, подвязанном, как у монахини, под подбородком широкой белой лен­той. – Подумать только! На всю зиму запере­ться в Восточной башне и заниматься починкой одежды. Думаю, я бы от этого уже заболела.
Ее пронзительные глазки без зазрения совес­ти оглядывали Идэйн, пока та усаживалась на скамье рядом с ней и принимала миску овсяной каши.
– Это синее платье – одно из тех, что вы сшили?
Леди Друсилла похлопала Идэйн по руке, чтобы все это видели.
– Имейте уважение к достойному труду, мадам. Да, мы занимались шитьем. Эта прекрас­ная девушка – подопечная нашего благословен­ного короля Генриха, воспитанная в монастыре. Я к ней привязана, как к родной дочери.
– Ну, после сегодняшнего вечера она едва ли будет заниматься шитьем, – пробормотала себе под нос одна из дам.
Первая дама снова подала голос:
– Я бы тоже привязалась к ней, как к доче­ри, если бы мои карманы были полны королевско­го серебра.
Несколько голосов вступили в разговор и одер­нули сплетниц:
– Спокойнее, спокойнее, леди. Заговорила толстая женщина, сидевшая в конце стола:
– Давайте-ка воздадим хвалу королю, да благословит его Господь за его доброту и щедрость.
Вдовы, не сводя глаз с Идэйн, затянули нестройную молитву во здравие короля, после чего заговорили на другие темы. Когда большинство обедающих покончили со второй переменой блюд, подали напитки, и началась настоящая пирушка. В это время прибыл король со своими приближен­ными.
Судя по виду короля Генриха и его дворян, они только что держали военный совет. Многие из военачальников избавились от оружия и доспе­хов, но не сняли плотных военных, пропитанных потом плащей.
Король Генрих, по-видимому, проголодался, потому что поспешил по центральному проходу пиршественного зала, обгоняя своих министров и генералов. Он быстро шагал в своих заляпанных глиной сапогах, в малиновом атласном камзоле, расстегнутом спереди, из-под которого была вид­на покрытая пятнами нижняя сорочка.
Многие из его подданных слышали рассказы о равнодушии Генриха Плантагенета к красивой одежде и уходу за своей внешностью. Его отец, граф Анжуйский, был человеком необыкновенной красоты, но этой красоты король не унаследовал. Он был плотным мужчиной среднего роста, с жидкими рыжеватыми волосами, небритой щетиной и выглядел, как самый неухоженный солдат своей армии.
И все же он был королем, что ни у кого не вызывало сомнений.
Идэйн подалась вперед, чтобы видеть, как проходит государь. Его выпуклые серо-голубые глаза выискивали за столами знакомые лица, и он громко приветствовал тех, кого знал. Несмотря на неухоженный вид, король был полон неукротимой энергии. Некоторые называли его величайшим в Европе королем. Он был прекрасным, верным другом и остроумным собеседником. Ученые и поэты обожали его. Но среди знающих короля Генриха были и такие, кому было известно, что он способен на самое низкое предательство, вызвав­шее отчуждение его собственных сыновей, на бесчеловечную жестокость и что время от времени на него нападали приступы такой ярости, что он с пеной на губах катался по полу и выл, как дикий зверь.
Идэйн заметила, как он повернул голову и по­смотрел поверх толпы на вдовий стол. В следую­щую секунду она сказала себе, что король Генрих не мог выделить из столь многочисленной толпы женщину, которой никогда в жизни не видел. Но Идэйн почувствовала, как кожу ее будто обожгло, словно он прикоснулся к ней. И она отпрянула, спрятавшись за спину леди Друсиллы.
Когда она осмелилась снова поднять голову, то увидела в переполненном зале дворян, собрав­шихся за столом, стоявшим выше остальных. Стол был осенен знаменами короля с анжуйскими леопардами. Она заметила там также знамена Херфордов с вепрями и зелено-белые штандарты графов де Морлэ.
Группа английских вельмож, некоторые в сопровождении жен, подошли к столу короля и окружили Генриха. Там уже были Херфорд и Джилберт Фолиот, епископ Лондонский и один из главных советников короля Генриха и его ближайший друг Роберт Бомон, граф Лестер.
Рядом с королевским столом, беседуя с епи­скопом Йоркским, стоял высокий мужчина в ко­ротком зеленом плаще и с непокрытой головой, увенчанной копной темно-рыжих волос – граф де Морлэ. Но вид другой высокой фигуры, стояв­шей возле него, заставил Идэйн податься вперед и ухватиться за край стола.
Волосы мужчины по нормандской моде были коротко подстрижены, и голова теперь казалась совсем круглой. Он тоже только что прибыл с се­вера и, очевидно, не успел переодеться. Он снял только латы, но его короткий зеленый плащ был не только покрыт пятнами пота, как у его отца, но казался потрепанным. Он выглядел утомленным, лицо казалось исхудавшим и измученным, а широ­кий и всегда готовый к улыбке рот теперь был мрачно сжат.
Идэйн хотелось легонько коснуться пальцами его рта, погладить его. И тотчас же припомнились его поцелуи, и ей захотелось прижаться к этому рту губами.
– Пойдем, – громко сказала леди Друсилла. – Девушка, ты что, не слышишь меня? Нам делает знаки королевский церемониймейстер и те­лохранитель сэр Невилл, чтобы мы приблизились!
Идэйн не могла отвести глаз от Магнуса. Знал ли он, что она в замке Бистон? Может быть, от него это скрывали с той самой минуты, как они расстались? Или он даже не потрудился разузнать о ее судьбе?
Она терзала себя этими мыслями, в то время как ее заставляли встать с места.
Магнус! – пыталась Идэйн позвать его. Сквозь жаркий и наполненный дымом воздух пир­шественного зала она пыталась призвать его: Магнус, я хочу тебя, ты мне нужен!
В конце концов леди Друсилла и еще две вдовы силой заставили ее подняться со скамьи.
– Девушка, что с тобой? Ты не в себе? – шипела ей в ухо жена коменданта. – Ты что, онемела? Оглохла? Неужели не слышишь меня? Я говорю, что мы должны подойти к столу и сесть рядом с сэром Генри Бельфлером и его родичами.
Идэйн оглядывалась, медленно соображая. Кастелян был далеко от них. Он сидел с другими дворянами.
– Я не могу там сидеть, – сказала она, по­нимая, что тогда она будет находиться на глазах у короля. Магнус и его отец увидят ее.
Никто не обратил внимания на ее протесты. Королевские рыцари пробивались сквозь толпу, расчищая путь. Повара, слуги и толпы гостей рас­ступались, давая им пройти. Шум немного стих. Кастелян и его семья казались несколько взволнованными. Они поднялись из-за стола, чтобы про­пустить Идэйн и леди Друсиллу на их места.
Идэйн едва слышала, что говорит жена ко­менданта. Сын кастеляна, новоиспеченный оруже­носец, не сводил с нее глаз. Сэр Генри, бросив быстрый взгляд на жену, сказал, что столь ред­костная красавица – всегда желанная гостья за его столом. Леди Энид, побледнев, опустила глаза в тарелку.
Идэйн видела, что кастелян и его семья не ожидали, что их обяжут разделить трапезу с той, которая, по-видимому, должна была стать новой фавориткой короля. Рядом с женой кастеляна сидел бенедиктинский аббат из Уэльса, который что-то оживленно заговорил, время от времени бросая взгляды на Идэйн.
По выражению лица аббата она не могла уга­дать, что он о ней думает. Его глаза обшарили ее всю, и она подумала, что вряд ли это просто лю­бопытство.
Слуга принес ей хлеб и оловянное блюдо. Пе­ред центральным столом расчистили место для ар­фиста, валлийского мальчика, певшего на своем языке столь же хорошо, как на английском и фран­цузском.
На краю стола, где сидел сэр Генри с семьей, обносили жарким из зайца и оленьим окороком. Идэйн взяла нож и смотрела на кусок мяса на своей тарелке, думая о вдовьем столе и поданной там овсяной каше. Когда она подняла голову, то увидела мальчика-арфиста, стоявшего перед цент­ральным столом на возвышении и опиравшегося ногой о скамеечку, чтобы достать до своей вал­лийской арфы, а за его спиной стояли дворяне, ок­руженные пажами, оруженосцами и челядью.
Найэл фитц Джулиан, граф де Морлэ, был далеко, на правом конце стола, и беседовал с епи­скопом Лондонским. Слева от него ярко накра­шенная женщина повисла на руке графа Лестера. Трудно было сказать, была ли она его женой или любовницей.
Взгляд Идэйн задержался на середине стола, и она вздрогнула, встретив на себе пристальный взгляд выпуклых голубых глаз короля Генриха. Он внимательно ее разглядывал, не слушая Ро­берта Бомона.
Итак, король знает, что она здесь. Он при­казал, чтобы ее пересадили поближе, чтобы рассмотреть ее. Идэйн почувствовала, как по ее спине побежали мурашки – король внушал ей ужас. Она оглянулась вокруг, но не увидела того, кого искала. Магнуса фитц Джулиана нигде не было видно.
Магнус прошел в конец зала и вышел во двор приветствовать своего младшего брата Роберта, которого король, как ожидалось, должен был по­святить в рыцари, а также своего оруженосца Ло­ренса д'Арбанвилля. Он не ожидал встретить здесь другого своего брата, Ричарда, тоже ожи­давшего его появления, и сестру Элуэйн. Роберт держался с достоинством, но Элуэйн и Ричард с радостными криками бросились обнимать его, ви­дя старшего брата целым и невредимым.
– Нас здесь собралось слишком много, – сурово сказал Магнус. Роберт уже сообщил ему, куда и почему они собираются отвести его. – Все мы не вписываемся в этот цветник, в это дамское собрание. А где матушка?
– Она уже там, с графиней.
Элуэйн повисла на его руке и смотрела на Магнуса сияющими глазами.
– Не беспокойся, для нас всех найдется там место. Нас всего пятеро. Кроме того, Херфордов больше, чем нас, если считать всех их малышей. Девочки из семьи Бомонов тоже здесь. Они тобой так восхищаются! – добавила она лукаво.
Десятилетний Ричард рассмеялся хриплым смехом. Магнус обратил внимание, что его брат Роберт не улыбается.
Они подталкивали его к бистонскому донжо­ну, сетуя на скверное состояние его одежды и со­крушаясь, что он их опозорит своим небрежным видом. Магнус надеялся, что Херфорды не при­везли сюда всю семью.
В то время как магнаты Англии пировали в огромном зале вместе с королем, жены дворян часто удалялись в уединенные покои замка пообе­дать, невозбранно поболтать и послушать мене­стрелей. Припоминая эти обеды с матерью, зна­комые ему с детских лет, Магнус думал о них с раздражением, потому что они были тяжким ис­пытанием для его нервов.
– Ты видел ее прежде? – спросил Ричард.
– Да, ребенком.
По правде говоря, как Магнус ни копался в памяти, он никак не мог припомнить, которая из девочек графа Херфорда – Фредигунда, кото­рую прочили ему в жены. А теперь Элуэйн и Ри­чард и заметно помрачневший Роберт тянули его, на встречу, которой он всем сердцем противился и хотел бы избежать. Он только что вернулся с шотландской границы, был в грязи и не успел ни вымыться, ни переодеться.
Более того, он обещал самому себе, что выбе­рет время, чтобы расспросить об Идэйн. И не со­бирался покидать Честер, пока не узнает, что с ней сталось.
В весьма многолюдном отдельном покое в главной башне замка Бистон он нашел графинь Херфорд и Уинчестер с семьями, свою мать гра­финю де Морлэ и несколько благородных дам, с которыми знаком не был. Была там также орава детей, как заметил Маг­нус, оглядевшись вокруг, чье время ложиться в постель давно прошло.
Мать его с криком поднялась и бросилась ему на шею. Маленькие дети, не понимая, что проис­ходит, тоже закричали. И в мгновение ока вся комната зазвенела от криков.
Прошло несколько минут, прежде чем Магну­су удалось успокоить мать и убедить ее, что шот­ландцы не убили его даже наполовину. После это­го ему пришлось показать младшим братьям и детям Херфордов и Уинчестеров царапину на запястье – след недельной давности – от нане­сенного ему шотландским воином удара во время очередной бойни. Дети были столь впечатлены, что Магнус смутился.
Как только с этим представлением было покончено, Магнусу пришлось отдать долг вежливости благородным дамам, и он рассыпался в поклонах, цветистых комплиментах и расспросах о здоровье и благополучии их семей. Они вежливо расспросили его о военных действиях. Магнус от­вечал, как подобает, и сказал, что Бог помогает им в святом деле, а маленькие девочки тем време­нем не спускали с него глаз. Он был рад, когда Элуэйн наконец оттащила его, чтобы представить высокой молоденькой девушке, тихо стоявшей в углу.
Это была, как понял Агнус, Фредигунда, его нареченная. Он готов был высечь себя за то, что не вспомнил, что она была четвертой или пятой дочерью весьма влиятельного магната и близкого друга короля Генриха графа Уинчестерского.
Только почему-то его брат Роберт мешал их беседе и все время старался оттеснить его от де­вушки.
Как большинство четырнадцатилетних девиц, Фредигунда была застенчива или притворялась такой. Во всяком случае, хотя Фредигунда и не была красноречивой, но весьма хорошенькой.
Она задала ему несколько вежливых вопросов о войне короля Генриха с шотландцами. Слышал ли он их странный варварский язык? Магнус от­ветил, что слышал, но что рыцари на границе в ос­новном говорят по-английски или по-французски. Магнус заметил, что у нее серые глаза и прямые золотисто-каштановые волосы и что она не носит головного убора по обычаю незамужних девиц. Она казалась очень юной, хотя ему приходилось видеть невест и помоложе нее. Магнуса удивило, что он даже не попытался представить, как она будет выглядеть без одежды. Он мог только хму­ро смотреть на нее.
Иисусе! Он подумает об этом, когда женится на ней! А ему придется лечь в постель со своей темноволосой невестой, чтобы увенчать их брак рождением детей. Ведь главной целью этой же­нитьбы было только это, и ничто иное, не так ли?
Магнус заметил, что Фредигунда с любопыт­ством разглядывает его.
– Сэр рыцарь, – спросила она. – Как вы себя чувствуете? Вы не страдаете от ран? Не уто­мили ли вас ваши долгие переезды?
Роберт тоже не сводил с него глаз. Магнус заставил себя собраться с силами и ответить.
– Нет, не страдаю, – пробормотал он. – Но должен признаться, мадемуазель, что я очень утомлен.
Она положила свою маленькую ручку на его руку.
– Посидите возле меня, а ваш брат Роберт принесет вам вина.
А у брата Роберта был такой вид, будто он с радостью добавил бы к вину добрую порцию яда. Фредигунда согнала стайку малышей со скамьи у окна, и они сели рядом. Она продолжала держать его за руку. Роберт слонялся вокруг, и вид у него был такой, будто он решился на убийство, пока Фредигунда не напомнила ему о вине.
Маленькие мальчики собрались вокруг Маг­нуса, прося его обнажить свой огромный меч и дать им поглядеть. Фредигунда сидела совсем близко от Магнуса, и ее пальчик нежно гладил шрам на его запястье.
Магнус наблюдал за братом, пересекавшим в это время комнату с чашами вина. Помолвка, думал Магнус, все равно что брак. Он знал, что его мать очень хотела бы, чтобы они теперь же и здесь, в Честере, принесли необходимые обеты. В военное время все происходило быстро.
Магнус не мог избавиться от тоскливого чув­ства. Он не был уверен, что сможет поклясться в верности одной девушке, в то время как сердце его принадлежало другой. Но не только это его сдерживало. Он уже понял, что если женится на Фредигунде, то его брат Роберт навсегда возне­навидит его.
Магнус принял чашу вина из слегка дрожа­щей руки Роберта. Роберту исполнилось семнад­цать, и он был почти так же высок, как Магнус. В ближайшую неделю король Генрих посвятит его в рыцари. Магнус отпил из чаши большой глоток вина. Если он сейчас не сделает что-нибудь, то и оглянуться не успеет, как станет женихом.
После того как колокола отбили полночь, пир­шественный зал начал понемногу пустеть. Дворя­не расходились в апартаменты в башнях, где оста­новились их семьи, или в свои шатры в лагере на соседних полях.
Идэйн стояла у окна башни, прислушиваясь и наблюдая. Ночь была темной и безлунной, но двор замка был ярко освещен факелами, предна­значенными для конюхов, уборщиков и ночной стражи, стоящей на часах у ворот и на стенах. В пиршественном зале звуки не умолкали, пока там находился король.
Слышались и другие звуки: в самой башне кто-то постоянно уходил, возвращался, прибывали новые гости. Их устраивали на ночлег. Но ничьи шаги не доходили до верхнего этажа, где распола­гались Идэйн и леди Друсилла. Так продолжа­лось до тех пор, пока не послышались очень тяже­лые шаги. Они прозвучали на лестнице очень поздно. Задолго до того, как их услышала леди Дру­силла, Идэйн была уже у двери, ожидая, когда ночной страж впустит гостей.
Шатаясь, в комнату вошел крепкого сложения широкоплечий человек. Он нес под мышкой шах­матную доску. Не вызывало сомнений, что чело­век этот был слегка навеселе. За ним следовал тамплиер Асгард де ля Герш.
– Наконец-то мы встретились, мадемуа­зель, – сказал король Англии Генрих Плантагенет.

19

– Стол! – потребовал король.
Асгард де ля Герш послушно устремился впе­ред и смел с одного из столов, стоявших в комна­те, подсвечник и чашу, потом огляделся по сторо­нам в поисках места, куда бы положить эти вещи, и поставил их на буфет.
Идэйн следила за тамплиером с изумлением и радостью. Асгард был здесь, в этой самой комнате! Она не видела его уже несколько месяцев, если не считать тех случаев, когда следила за ним, пересекающим двор замка, из своего окна. Теперь, вблизи, он выглядел сильным и вполне оправившимся от раны. Он был таким, каким ей запомнился: в доспехах, белом плаще с красным крестом, высоким и прекрасным, как ангел.
Она сейчас готова была бы отдать что угодно за возможность поговорить с ним, чтобы узнать, что случилось с тех пор, как они прибыли сюда. И в самом деле, почему он все еще был здесь? Но Идэйн знала, что не посмеет задавать ему эти во­просы в присутствии короля Генриха.
Кроме того, думала Идэйн, покусывая губу, она не знала, какие опасности могут их здесь ок­ружать. И даже смогут ли они разговаривать сво­бодно, если им представится такая возможность.
– Гм, – сказал король, прочищая горло.
Идэйн обернулась поглядеть на короля Ген­риха, который в этот момент ставил на стол шах­матную доску и фигуры. Теперь он стоял, зало­жив руки за пояс, покачиваясь и разглядывая ее.
– Золото, – пробормотал король, и его вы­пуклые глаза блеснули. – И волосы и кожа – все золото! Замечательно! А глаза изумрудные. Бог свидетель, де ля Герш, но должен признаться, я не поверил, когда мне об этом сказали. – Его взгляд пробежал по всей фигуре Идэйн. – По крайней мере они были правы, когда сказали, что она поразительно красива.
В его взгляде было нечто такое, отчего Идэйн похолодела. Она упала на колени, широкая юбка придворного платья легла на пол, как синий цве­ток. Леди Друсилла распустила ее волосы и расчесала их щеткой. Она знала, что при свете свечей они похожи на золотое покрывало.
Казалось, король не мог отвести от них глаз.
– Де ля Герш говорит, что ты из Ирлан­дии, – обратился к ней король.
– Нет, милорд.
Идэйн бросила на тамплиера изумленный взгляд. Зачем это Асгарду понадобилось сооб­щать об этом королю? Если только он не вздумал повторять диковинные истории, рассказанные мо­нахом Калди.
– Я сирота, ваше величество, меня младен­цем оставили у дверей монастыря Сен-Сюльпис. И монахини могут подтвердить вам, что я говорю святую правду. Я ничего не знаю о своих родите­лях и семье.
Пока девушка говорила, король описывал во­круг нее круги, оглядывая ее с ног до головы. По­том он остановился, кивнул и сказал:
– Клянусь Святым Крестом, девушка, из какой бы страны ты ни была родом, но это, долж­но быть, какая-то обитель фей, как утверждает де ля Герш. Ни в одной стране не могло зародиться существо со столь совершенными лицом и те­лом. – Он подошел к ней и остановился, глядя на нее в упор. – Знаешь ли ты, благородная де­вица, что у тамплиеров полно предположений от­носительно тебя? И предположения эти такие, что они любой ценой хотели бы скрыть их от архиепископов Англии. Бедные Рыцари Храма Соломонова весьма разочарованы, что ты ускользнула из их рук. – Король улыбнулся. – Вижу, ты помнишь, как была у них в заточении.
Идэйн не могла выдержать пристального взгляда тамплиера и опустила голову.
– Асгард говорит, – продолжал король, – что Эдинбургский командор хотел послать тебя во Францию к Великому магистру, чтобы ты могла продемонстрировать перед ним свое редкое и по­разительное дарование, и он подвергнет тебя тща­тельнейшему допросу. Но в последний момент, памятуя о данных им мне клятвах, де ля Герш по­мог тебе скрыться.
Идэйн не осмеливалась взглянуть на де ля Герша. Он помог ей скрыться? Она ничего не ответила, а король сел за стол, пододвинул к себе шахматную доску и вынул из нее фигуры.
– Знай, что я весьма доволен тем, – про­должал король своим высоким пронзительным го­лосом, – что де ля Герш с честью выполнил за­дание, данное ему мною в Лондоне в день Свято­го Мартина. А задание это было найти тебя и привезти ко мне.
Идэйн все продолжала стоять на коленях, по­тому что король не дал ей разрешения подняться. Лицо ее было так напряжено, что заболели муску­лы на скулах. От смущения Идэйн потеряла дар речи. Но мысли ее бешено метались. Неужели Асгард мог сказать королю Генриху, что это он гпас ее от тамплиеров в Эдинбурге? И если это так, то как он объяснил появление Магнуса и их побег с цыганами?
Идэйн не могла поднять голову и взглянуть де ля Гершу в лицо. Она не верила, что тамплиер мог сплести такую затейливую ложь. В конце концов их ведь нашел граф де Морлэ, отец Магнуса!
Для этой лжи есть какая-то серьезная причи­на, говорила она себе. Сейчас она не должна разо­блачать Асгарда, ведь он был тем самым челове­ком, за которым она так долго ухаживала. Пре­святая Матерь Божия! Они не могли не стать друзьями, раз она спасла его от этой ужасной ли­хорадки, когда все считали его умирающим!
Возможно, если король Генрих узнает, как мало Асгард сделал для ее спасения, он разгнева­ется и накажет его. Идэйн не хотела, чтобы такое случилось, ведь всем были известны приступы ярости короля Генриха.
С другой стороны, она не могла забыть и слов Магнуса о том, что на Лох-Этив тамплиер при­был с деньгами короля Уильяма, предназначенны­ми для выкупа, но, уплатив их, он не повез ее к шотландскому королю, а поехал с ней к тамплиерам.
Идэйн подняла глаза. Асгард де ля Герш сто­ял – весь внимание! – перед своим сюзереном, в латах и при мече, только без шлема, и его непо­крытая голова казалась ослепительной. Глядя на это прекрасное лицо, было трудно поверить, что тамплиер может не быть олицетворением самого духа рыцарской чести.
Король огляделся вокруг и посмотрел на Идэйн.
– Что ты делаешь, девушка? Поднимайся! Он знаком приказал Асгарду принести скаме­ечку. Из сумерек возникла фигура леди Друсиллы с чашами и кувшином вина. Король едва слышно сказал ей что-то. Жена коменданта сделала глубокий реверанс, потом пятясь вышла из комнаты. Они слышали, как она что-то сказала рыцарю, стоявшему у дверей на страже, потом до них до­несся звук удалявшихся шагов.
Идэйн села за стол перед королем. Их разде­ляла шахматная доска. Генрих поднял свою золо­тую с серебром чашу и отпил из нее. Рука его слегка дрожала. Вино проливалось из уголков рта и стекало со дна чаши. Он вытер губы тыльной стороной ладони, потом стал расставлять шахмат­ные фигуры, изготовленные из слоновой кости и черного дерева. Только медлительность и тща­тельность, с которой он это проделывал, позволя­ла догадаться, как много он выпил.
Он поставил доску так, что фигуры из слоно­вой кости оказались перед Идэйн, а фигуры из черного дерева перед ним. Она уставилась на них. Все, что ей приходило в голову, – это то, что уже поздно, скорее раннее утро, чем ночь. Если не считать поварят и лакеев, ходивших по двору, весь замок был тихим и темным. Дворяне, солда­ты и все остальные гости спали после роскошного королевского пира.
Теперь, когда король Генрих наконец оказал­ся здесь, в Честере, и, более того, в ее башне, Идэйн ждала от него тех же вопросов, что ей за­давали тамплиеры, она ждала, что он тоже будет требовать от нее предсказаний будущего и сотво­рения чудес. Вместо этого король явился с шах­матной доской, как видно, желая создать у нее впечатление, что единственная его цель – поиг­рать с ней в шахматы.
Боже милостивый! А что, если это и вправду так? Короли могут делать, что хотят. Они привы­кли потрафлять любым своим прихотям, неважно, имеют они смысл или нет.
Идэйн смотрела, как широкая и сильная вес­нушчатая рука, поросшая рыжими волосами, под­нимает ладью и делает ход.
Король Генрих, не оборачиваясь, бросил че­рез плечо:
– Де ля Герш, здесь был один отшельник из Линдесфарне, который мог предсказывать ходы во время игры в шахматы. Это было весьма любо­пытно. Я велел привести старика к себе и сказал ему, что меня интересуют непознанные созвездия Божьих законов природы и что я желаю изучать их. Потом мы играли с ним в шахматы много но­чей кряду. Естественно, что я ни слова не говорил об этом церковникам, опасаясь, что они разгнева­ются, узнав, что их государь увлекся столь ерети­ческим развлечением, как игра в шахматы с немы­тым отшельником с северных островов. Мне хоте­лось посмотреть, как он предсказывает ходы в столь простой забаве, как шахматы. Я играл в них с этим отшельником много месяцев, но через не­которое время старец отупел и перестал соображать. И я с сожалением был вынужден отослать его восвояси.
Король поднял королеву Идэйн из слоновой кости, осмотрел фигуру и вернул ей. Тамплиер спросил:
– И что же, государь, он мог угадать, какие ходы вы сделаете?
– Ах, да, как-то мог, – ответил король, не поднимая головы. – Однако несмотря на то, что в этой игре он обладал особой силой, во всем ос­тальном мало что мог. Похоже, что его дар огра­ничивался игрой в шахматы. Мой оруженосец юный де Клэр говорил, что он жульничает, что он видел, как старик менял фигуры местами.
Асгард нахмурился.
– И кому же вы поверили, ваше величество?
– Я уже сказал тебе. – Генрих поднял ча­шу, и тамплиер поспешил наполнить ее вином. – Аристотель, греки и египтяне, и в особенности зороастрийцы, изучали естественную природную магию, но кельты, живущие в Британии, похоже, ничего о ней не знают. Как нация они чрезвычай­но отсталы. У них не развиты ни алхимия, ни аст­рология и очень мало развито то, что они называ­ют «колдовством». Все, что они знают и умеют, они приписывают волшебной расе фей, восходя­щей к туманной древности, так называемому «ма­ленькому народу» или волшебным птицам, или тем, кого они называют «сидхе», то есть те, кто живет среди каменных кругов и древних гробниц и якобы происходит от ирландского народа вол­шебников. Но так или иначе у них нет полных знаний. И это досадно. Мне доводилось читать Гермеса Трисмегиста , и я надеялся что-либо узнать о герметической традиции, хотя бы о простой форме превращений. Но что касается этих диких племен, тут ничего не удается добиться.
Король Генрих облокотился на стол и из-под густых бровей в упор посмотрел на Идэйн.
– Как я понял из слов де ля Герша, ты, моя дорогая, не обычная цыганская гадалка или бродя­чая шарлатанка?
Идэйн переводила взгляд с короля на там­плиера и обратно. Значит, Асгард и об этом ему рассказал.
В комнате стало очень тихо, только со двора слышалось громыхание телеги. Идэйн опустила глаза на доску.
– Ваше величество, – сказала она ясным и чистым голосом, – простите меня, но я не умею играть в шахматы.
Казалось, король даже не слышал ее слов. Он смотрел на черно-белые квадраты и фигуры на них.
– Я пошел ладьей, – сказал король Англии, указывая на фигурку черного дерева. – Правила игры таковы, что теперь ты должна сделать ход.
Идэйн все еще держала в руках королеву сло­новой кости, которую он дал ей, закончив свою речь. У Идэйн возникло странное ощущение, будто она услышала слабое, похожее на пчелиное, жужжание, эхом отдававшееся где-то у нее в го – лове.
Она смотрела на шахматную фигуру, не впол­не понимая, что случилось. Король, не спуская с нее глаз, подался вперед.
Идэйн неуверенно поставила фигурку короле­вы на надлежащее место рядом с королем. На ощупь фигурка была теплой, будто побывала воз­ле огня.
Внезапно Идэйн почувствовала себя отупев­шей от усталости. Ум ее не хотел прилагать уси­лия, чтобы овладеть наукой игры в шахматы. Мыс­ли блуждали где-то далеко, ей вспоминался пиршественный зал, вдовы за своим столом и при­дворные туалеты, те самые, что она и леди Друсилла так старательно приводили в порядок, что­бы к приезду короля Генриха у нее появился элегантный гардероб.
Она знала, что бессмысленно протестовать, ссылаясь на усталость и жалуясь, что на рассвете она не в силах учиться играть в шахматы. Под взглядом короля она взяла белую ладью и пере­двинула ее по доске вперед. Король ничего не сказал. Она смотрела, как его рука замерла над доской, смотрела, как он выбрал другую ладью и пошел ею. Не способная ни о чем думать, она сде­лала то же самое. Король пошел конем и взял ее пешку.
Идэйн в смятении смотрела на доску. В ушах у нее звенело. Она сидела здесь, потому что не знала, что еще делать. Но она не могла себе представить, что король находит эту игру забавной, интересной или увлекательной – наблюдать за девушкой, не имеющей о шахматах никакого пред­ставления, смотреть, как она неуверенно перестав­ляет по доске фигуры.
Король тем временем говорил с Асгардом, склонившимся к его плечу. Идэйн чувствовала, как веки ее тяжелеют, она старалась заставить се­бя не зевать.
– Есть другие варианты, – сказал король, делая ход слоном. – Особенно если использовать сарацинскую защиту.
Несколько свечей догорели и погасли. Асгард не заменил их новыми. Король встал из-за стола и поворошил угли в камине, потом подбросил в огонь небольшое поленце. Огонь теперь ярко раз­горелся, но полено вскоре сгорело, и остались только тлеющие уголья. Когда король вернулся к столу и взглянул на доску, он нахмурился.
– Ну и что ты сделала? – спросил он. Идэйн едва слышала его. Когда он сделал ход слоном, она протянула руку и пошла своим конем из слоновой кости и взяла слона. Король откинул­ся на стуле и после недолгого размышления пошел конем.
Идэйн оперлась головой на руку. Голова была тяжелой, казалось, она не сможет удержать ее. Идэйн смотрела на передвигаемые по доске фигу­ры, и у нее было такое впечатление, что они пере­двигались сами по себе.
Она видела, что это настоящее поле битвы с двумя сражающимися армиями. Там были пешки, обычные солдаты, которых всегда берут в плен и убивают. Там были бесшабашные кони, рвущиеся вперед, и слоны – башни, защищающие короля и королеву.
И в смятении Идэйн поняла, что в этой игре главным и всемогущим был не король, а королева.
Потому что, при всем своем бурном характере и гордости, король был вынужден уступать, и нести свой крест, как того требовала церковь, и на него налагалась епитимья за убийство его давнего друга Томаса Бекета, назначенного им архиепи­скопом Кентерберийским.
И будто откуда-то издалека она видела кро­шечную фигурку короля Генриха, шагающего по шахматной черно-белой доске босиком и в мешко­вине, как и требовали от него церковники. Когда Генрих дошел до конца шахматной доски, появился Лев Шотландский. Он приблизился к Генриху, хвост его подрагивал. Но в последний момент он смиренно лег у ног Генриха Плантагенета.
– Видишь, как она играет? – послышался тихий голос, который, как показалось Идэйн, до­несся откуда-то издалека.
– Благородная девица… – услышала она голос тамплиера, но его перебил другой голос.
– Страсти Господни! – сказал король. – Неужели не видишь, какое у нее лицо? Если нуж­но ей что-то сказать, попроси ее предсказать нам будущее!
На доске сражались две армии – ярости их не было предела. Идэйн не могла отвести от них глаз. Из башни вышла королева – лицо гордое, но печальное, она махнула рукой из слоновой кости. Четыре коня – два белых и два черных – подъехали и окружили ее.
Звон в ушах Идэйн все усиливался.
Боже милостивый! Королю Генриху никогда не знать мира! Молодой король, принц Генри, ко­торого он короновал сам, вытеснил его из Фран­ции. Как и второй его сын и союзник принца Ген­ри, Джеффри. Что же касалось его третьего сына, Ричарда Львиное Сердце, то он всегда был ма­менькиным сынком, и единственная женщина, ко­торую он будет любить, – это мать. Младший, мрачный и надутый принц Джон, оказался тем, кто завладеет троном после всех них.
Король внимательно наблюдал за ней. Потом тихо спросил:
– Что ты видишь, благородная девица? Идэйн попыталась привести свои мысли в по­рядок, чтобы ответить:
– Медвежата повергнут во прах старого мед­ведя и отнимут его золотую корону, хотя он и лю­бит их. Гордость короля попрана; прощение при­ходит от Папы Римского. Как и от мертвого.
Некоторое время король Генрих сидел молча, не в силах вздохнуть полной грудью. В свете пла­мени камина лицо его казалось красным. Потом, как ей показалось, он содрогнулся.
– Ах, Томас, – простонал он, – неужели мне так и не суждено избавиться от этой пытки? Неужели мои мятежные отродья так и будут тер­зать меня, как и твой чертов призрак? Страсти Господни! Право же, я не осмеливаюсь сказать, чего я больше всего желаю!
Король сделал резкое движение, перегнулся через шахматную доску к Идэйн, взял за руку и перевернул ее ладонью кверху.
Идэйн крепко сжимала в руке коня из слоно­вой кости. Королю Генриху пришлось силой раз­жать ее кулачок и отогнуть большой палец, чтобы увидеть его. Маленькая фигурка была покрыта кровью.
Пока они оба молча созерцали ее, кровь за­струилась с ее ладони на черно-белые квадраты шахматной доски, и скоро на ней скопилась целая лужица.
Генрих Плантагенет посмотрел на Идэйн. Те­перь его серо-голубые глаза были ясными, будто он внезапно протрезвел.
– Ну, благородная девица, – спросил ко­роль скрипучим, внезапно охрипшим голосом, – ты проделала весь этот долгий путь, чтобы от­крыть мне то, что никто, кроме тебя, не может от­крыть. Когда же ты мне это скажешь?
Идэйн молчала, все еще объятая страхом. Она старалась избежать его взгляда. Под ними на шахматной доске все еще, не обращая на них вни­мания, сражались армии. Но скоро бой должен был прекратиться. На ладони Идэйн лежал белый конь из слоновой кости, и из его фигурки таинст­венным образом все еще сочилась алая кровь.
– Молодой король, принц Генри, – сказала Идэйн, – мертв!

20

– О, какой стыд, какой по­зор, что ты не берешь с собой ни одно из тех пре­красных платьев, над которыми мы так потруди­лись, – причитала жена коменданта. – Это самые прелестные в Англии наряды, и все они ос­танутся здесь, и носить их будет некому, и никто не оценит их красоты, девушка, никому не пойдут они так, как шли тебе!
Леди Друсилла смотрела, как двое рыцарей сносили по лестнице маленькую корзинку с веща­ми Идэйн, чтобы передать солдатам, ожидавшим, когда девушка спустится. К вещам жена комен­данта присовокупила все, что необходимо для пу­тешествия, – пищу и вино, теплое одеяло и попо­ну из овчины, чтобы накинуть ее на седло.
Леди Друсилла в отчаянии сжимала руки.
– Ничто, увы, ничто не пригодится тебе, бедное дитя, – рыдала она. – Там, куда ты от­правляешься, модные платья не нужны. Это все, что мне сказал комендант замка!
Идэйн знала это. Всему замку было известно, в какой гнев пришел король. Ходили слухи, что с ним приключился один из его пресловутых при­ступов ярости, когда он катался по полу и изрыгал проклятия.
Король Генрих не поверил тому, что она ска­зала о его старшем сыне принце Генри. Он швыр­нул окровавленную шахматную фигурку через всю комнату, отрицая все сказанное ею и называя ее пророчество самым зловредным вздором. Тамплиеры обманули его, бушевал король. Было прискорбной ошибкой подниматься к ней в башню и слушать эту чепуху.
Это произошло сутки назад. И больше не имело значения, потому что из Франции прибыл курьер с известием, что молодой король, принц Генри, который должен был править вместе с от­цом, но вместо этого поднял против него открытый мятеж, умер от дизентерии.
Кое-кто шептал: «Яд». Однако слухи эти ни­чем не подтверждались. Во Франции верные Ген­ри люди горько его оплакивали, города Ле Мэн и Руан, поддержавшие Генри против его отца, чуть не передрались из-за права погребения его воз­любленного трупа. И в наследных землях короле­вы Элинор Аквитании образ его был увековечен в песне «Плач по молодому королю». Песня эта была сочинена трубадуром Бертраном де Борном. О королеве Элинор, запертой в своем замке-тем­нице, слышно ничего не было.
Многие дни город Честер и замок Бистон были переполнены людьми, которые оплакивали принца. Приближенные короля говорили, что он погружен в безутешную скорбь и предается бес­пробудному пьянству. Несмотря на все раздоры, на все несогласия, несмотря на предательство юного Генри, король любил своего сына. Совет­ники и близкие друзья Генриха Роберт Бомон, граф Лестер и Джилберт Фолиот, епископ Лон­донский, не могли привести его в достаточно трез­вое состояние, чтобы он мог отправиться назад в Лондон. На севере исход войны оставался неясным: король Уильям Шотландский потерял в мо­лодом принце союзника.
Замок Бистон бурлил слухами и сплетнями. Графы Херфорд и Норфолк выступили со своими армиями в надежде напасть на шотландцев, пока те не оправились еще от смятения, в которое по­вергло их известие о смерти молодого Генри.
Все дороги были запружены. И тем не менее от короля прибыли рыцари с приказом немедлен­но увезти из Бистона девицу Идэйн.
Управляющий замком – кастелян – явился сообщить ей, что король Генрих решил не сжигать ее на костре и не пытать на дыбе по обвинению в колдовстве и даже не заточил в донжоне замка Бистон. Из уважения к церкви было решено пре­проводить ее в ссылку в ее родной монастырь Сен-Сюльпис. Да отправится она туда нищей, ка­кой пришла, и в той одежде, что была на ней.
За Идэйн прислали рыцарей и дали ей на сбор считанные минуты. Никакие просьбы дать ей хоть немного времени не могли их смягчить. Идэйн могла взять с собой только плащ, подби­тый мехом, гребень, зеркало, немного нижнего белья – все это было связано в узелок и брошено в корзинку.
Жена коменданта бродила, ломая руки: ведь пол в комнате Идэйн был усеян разбросанными нарядами, которые они смастерили. Идэйн взяла леди Друсиллу за руку и отвела в сторону.
– Я прошу вас передать весточку Магнусу фитц Джулиану. Вы сделаете это для меня? Я знаю, он здесь, в замке Бистон. Я видела его во время празднества по случаю прибытия короля. Ах, леди Друсилла, пойдите к нему, – умоляла она, – скажите ему, что я возвращаюсь в монас­тырь по приказу короля Генриха! Если бы я могла поговорить с ним хоть минутку, на сердце у меня стало бы легче!
Почтенная дама бросила на нее изумленный взгляд.
– Ты говоришь о молодом сыне графа де Морлэ? Разве он только что не обручился с доче­рью графа Лестера?
Идэйн отпрянула. Она об этом не слышала и высказала свою просьбу под влиянием импульса, не задумываясь. Магнус обручен?
– Ах, девушка! – При виде выражения ли­ца Идэйн леди Друсилла обняла ее. – Не смотри так! Я привязалась к тебе и не могу видеть тебя такой печальной. – Она отстранилась и вытерла глаза. – А теперь, дорогая, попытайся забыть о печали и посмотреть на вещи с другой стороны. По крайней мере тебе сохранили жизнь, тебя не сожгли!
В двери стоял рыцарь и делал им знаки.
Идэйн взяла свой плащ. Итак, Магнус обру­чен! Он ни разу не пришел к ней, не попытался найти ее. Все еще оцепеневшая, она смогла только прошептать непослушными губами:
– Да, это верно, по крайней мере жизнь мне оставили.
Она последовала вниз по ступенькам за леди Друсиллой. Шел мелкий холодный дождь. Учи­тывая, что дороги запружены меняющими дислокацию войсками, им понадобится целый день на то, чтобы выбраться из города и попасть на север­ную дорогу.
У подножия лестницы Идэйн ждал эскорт – двое конных рыцарей из королевской гвардии Генриха Второго и оруженосец с белыми, как лен, волосами. Сердце ее подскочило в груди при виде третьего всадника в темном плаще, под которым было обычное одеяние тамплиера – белое с крас­ным крестом.
– Сэр Асгард!
Когда тамплиер спешился, Идэйн подбежала к нему и схватила за руку. Пальцы его были хо­лодны.
– Как ты себя чувствуешь? – крикнула она. Ей хотелось заключить его в объятия. – Я тебя не видела с той ночи… с тех пор, как король… – Идэйн осеклась.
То, что случилось, было слишком ужасно, чтобы это можно было выразить словами и об­суждать даже с Асгардом, который при атом при­сутствовал. Она пыталась догадаться, знает ли он, что она говорила спонтанно, не зная заранее, что скажет, не задумываясь о последствиях. С той ночи Идэйн уже сотни раз пожалела о том, что король пришел к ней. Теперь челядь в замке сплет­ничала, что именно она доконала короля Генриха.
Тамплиер подвел ее к лошади, предназначен­ной для дамской верховой езды, и сказал, понизив голос:
– У меня есть добрая весть. Король почти оправился и скоро отправится в Лондон. Лорд Лестер, находящийся при нем и прислуживающий ему, говорит, что он не держит на тебя зла. Он желает только, чтобы ты немедленно вернулась в свой монастырь, где будешь под надежной защитой.
И где никогда, никогда больше не попадешь­ся ему на глаза. Но этого он вслух не произнес.
Посмотрев в его яркие, будто наполненные светом голубые глаза, Идэйн поняла мысль там­плиера: она должны оставаться в этом монастыре до конца дней своих.
– Сэр Асгард, – спросила она, – ты бу­дешь сопровождать меня туда?
На мгновение ей показалось, что на губах его заиграла едва заметная улыбка.
– Да, благородная девица, – ответил он, не добавив больше ни слова.
Идэйн вздохнула, благодарная уже за это. Как ей справедливо напомнила леди Друсилла, ее не замуровали в каменный мешок. И не осудили как колдунью.
Тамплиер подсадил ее на маленькую лошадку. Идэйн смотрела на него сверху вниз, прекрасного, как всегда.
Но ее мятежное сердце внезапно закричало: «Магнус!»
Как могла она оставить его, только мельком увидев в последний раз за высоким столом в пир­шественном зале? И помнить при этом, сколь ог­ромное расстояние разделяет его, сына влиятель­ного вельможи, и ее, сироту без роду и племени? Отчаянным усилием воли Идэйн подавила тоску, разрывавшую сердце. По крайней мере, го­ворила она себе, поворачивая свою лошадку, что­бы последовать за Асгардом, при ней есть чело­век, которому она может доверять, друг, который, несомненно, доставит ее в монастырь Сен-Сюльпис.
Она повернулась в седле, чтобы помахать ле­ди Друсилле, которая, вся в слезах, стояла у входа в башню.


К концу дня дождь превратил дороги, веду­щие из Честера, в непроходимую грязь. Армии двигались медленно, и опередить их было невоз­можно. Несколько постоялых дворов, располагав­шихся вдоль дороги, были заполнены до отказа. Асгард вел свою маленькую группу в арьергарде армии графа Норфолка, двигаясь за отрядами ры­царей из болотистых земель на юге Англии.
Речи, которые вели между собой рыцари гра­фа Норфолка, были невеселыми, даже мрачными. Принц Генри был популярен в Англии так же, как во Франции, и смерть его была окутана покровом тайны. Говорили об исходе приграничной войны и о том, будет ли ее продолжать Уильям Лев после смерти принца Генри и подавления мятежных ба­ронов, врагов короля Генриха.
Идэйн ехала на своем коньке следом за Ас­гардом и слушала разговор двух королевских ры­царей, сопровождавших их.
– Следующий претендент на трон – принц Джеффри, – сказал кто-то. – Спасибо этой старой кобыле, королеве, что она наплодила достаточно королевских отпрысков. А если что слу­чится и с Джеффри, то есть еще юный Ричард, а за ним следует маленький Джон, которого прозва­ли Безземельным .
– Нет, никто не может сравниться с принцем Генри, – ответил второй рыцарь. – Джеффри всегда находился в тени брата. Как говорят труба­дуры, в Генри мы потеряли доброго короля: он унаследовал красоту матери и смекалистую голову отца.
Асгард осадил коня, чтобы ехать рядом с Идэйн.
– Как твое здоровье? – осведомился он. Идэйн подняла капюшон, чтобы лучше видеть тамплиера. Мелкий дождь осел на его плаще, би­серинки воды сверкали на доспехах. Он знал, что она прислушивалась к разговору рыцарей.

По правде говоря, Идэйн проголодалась и хо­тела спросить, когда они остановятся на ночлег, а также подумал ли он о постоялом дворе, где бы можно было переночевать. Они уже ехали много часов и все еще тащились в арьергарде. Все, начи­ная с рыцарей и кончая маленьким толстеньким оруженосцем, промокли и озябли. Но Идэйн не хотелось жаловаться. Их положение было не луч­ше и не хуже, чем у шлепающих по грязи солдат. – Я чувствую себя сносно, сэр Асгард, – ответила она.
На мгновение она углядела, как в его блестя­щих голубых глазах полыхнул, будто молния, какой-то свет. Потом он кивнул и, пришпорив коня, поскакал вперед, чтобы присоединиться к осталь­ным. У Идэйн вырвался вздох.
Ей повезло, что в монастырь Сен-Сюльпис ее сопровождал именно Асгард. Идэйн знала: он не допустит, чтобы ей причинили зло. В конце кон­цов, разве не приходил он к ее двери в замке там­плиеров в ту ночь и не он ли обещал защитить ее? Идэйн этого не забыла.
В этот день у нее возникла причина еще раз поблагодарить короля Генриха за эскорт. С пол­дюжины рыцарей, пытавшихся догнать войско графа Норфолка, поравнялись с ними. Сразу ста­ло ясно, что им пришлось нагонять войско, потому что они задержались в какой-нибудь харчевне или винной лавчонке и слишком увлеклись. Самый младший был так пьян, что едва сидел в седле.
– О, да здесь тамплиер! – крикнул один из них, оглядывая Идэйн. – Далеко же ты заехал от Святой Земли, а?
В этом месте дорога была узкой и вела к бро­ду через маленькую речку. Идэйн и ее эскорт ока­зались в окружении пеших солдат графа Норфол­ка, недавно набранных в армию из вилланов се­верной Англии, вооруженных только пиками и копьями. Они топтались на берегу ручья, собира­ясь снять обувь, прежде чем перейти его вброд, потому что большинство из них были сельскими жителями и хорошо представляли, каково это – топать в мокрой обуви.
Асгард не ответил пьяным рыцарям графа Норфолка. Его красивое лицо под шлемом оставалось бесстрастным, и он повел свою группу вброд через реку. Другие рыцари понукали своих лошадей и галопом перемахивали через речку.
– Эй! – крикнул один из них, хватая за узду коня Асгарда. – Мы с тобой разговарива­ем, тамплиер! Это та девица, о которой идет молва?
Второй схватил лошадь Идэйн под уздцы, а третий дотянулся до капюшона Идэйн и откинул его. При виде ее белоснежного лица и рассыпав­шихся по плечам золотых волос они заулюлюкали.
– Да, это она! – крикнул один из них. – Этот тамплиер не такой святой, если сводничает для старого короля Генри!
Их предводитель пришпорил коня.
– Куда ты ее везешь? – крикнул он. – У нас есть серебро. Дай нам часок позабавиться с ней и…
Он не закончил свою речь. Почти небрежно Асгард выбросил вперед руку в металлической перчатке и ударил его в живот. Движение было молниеносным, и рыцарь оказался распростертым на травянистом берегу ручья.
Его спутники, слишком пьяные, чтобы дейст­вовать быстро, осадили своих лошадей, в то время как первый из норфолкских рыцарей, шатаясь, пытался подняться на ноги. Он бранился и сквер­нословил. Один из королевских рыцарей из эс­корта Идэйн вытащил из ножен меч и снова ловко уложил его ударом плашмя.
Асгард напал на двух других. Одного он схва­тил за руку и, рванув, выбросил из седла. Сила Асгарда была огромной, и тот шлепнулся прямо в ручей. Рука Асгарда в металлической перчатке, усеянной для большей мощи шипами там, где находились костяшки пальцев, поднялась и нанесла удар по голове второго нападавшего, и, несмотря на шлем, удар оглушил его. Молодой рыцарь упал головой на шею своей лошади.
Все закончилось мгновенно, без кровопроли­тия. Королевский рыцарь спрятал меч в ножны, а Асгард свой даже не вынимал.
Один из рыцарей эскорта взял коня Идэйн под уздцы и повел через ручей. Она не вскрикну­ла, старалась сдерживать свои чувства, но теперь, когда все миновало, не могла унять дрожь. Рыца­ри предлагали за нее серебро. Их слова все еще стояли у нее в ушах. Они, все трое, предлагали деньги за право провести с ней всего час. Именно это сказал их предводитель. И им было известно, что она в Честере у короля. В армии слухи рас­пространяются быстро.
Когда они выехали на дорогу, Асгард при­шпорил коня и поравнялся с ней. Склонившись и заметив ее бледность и то, что плечи ее трясутся, он посадил Идэйн впереди себя.
Сидеть на боевом коне Асгарда было все рав­но что ехать на живой горе. С минуту Идэйн не могла перевести дух. Потом со вздохом прильнула к его груди. Даже сквозь белый плащ тамплиера и сквозь металлическую кольчугу она чувствовала трепет его сильного поджарого тела.
И постепенно она перестала дрожать.
Приют на ночь они нашли у фермера, заломившего непомерную цену за право переночевать у него на сеновале над амбаром. Сейчас на дороге было не так людно. По слухам, войска Уильяма Льва проникли далеко в глубь английской терри­тории, и армия сделал рывок на восток от Честе­ра, чтобы перехватить их.
Идэйн, не привыкшая к столь длительной вер­ховой езде, очень устала. Тело ее так затекло, что она с трудом смогла идти, когда Асгард помог ей спешиться. Жена фермера, пожиравшая глазами прекрасный плащ Идэйн, предложила ей соломен­ный тюфяк у огня на кухне, но девушка отказа­лась: она была не против того, чтобы спать рядом с рыцарями, если среди них был Асгард. Люди короля были анжуйцами, как и большинство са­мых надежных и преданных слуг Генриха Плантагенета, и предпочитали держаться особняком. Идэйн знала только их имена – Жискар и Дени. После того как они отведали горячей стряпни хо­зяйки, состоявшей из похлебки, и закусили хлебом и сыром, все отправились на покой. Беловолосый оруженосец зарылся в солому на сеновале, свер­нулся клубочком и тотчас уснул.
Стемнело, дождь прекратился, но поднялся влажный и теплый ветер, в котором уже чувство­валось дыхание весны. Идэйн лежала, завернув­шись в плащ, прислушиваясь к шуму ветра в вет­вях деревьев. Недалеко от нее, между оруже­носцем и другими рыцарями, Асгард преклонил колена в вечерней молитве. Свет на чердаке был тусклым, потому что жена фермера не позволила им взять наверх свечу. В этом сумеречном свете Идэйн могла различить только белый плащ и тем­ный крест да бледный ореол волос Асгарда.
Он молился долго. Лежа на боку и глядя на него, Идэйн размышляла, о чем он мог так пла­менно и долго молиться, а также что за удоволь­ствие нашел в суровой монашеской жизни столь красивый мужчина.
Должно быть, удовлетворение. Да, это было самое подходящее слово. Уж, конечно, не счас­тье – в этом безупречном лице с тонкими чекан­ными чертами не было радости. Да она и не дума­ла, что монахи, даже такие воинственные, как он, созданы для радости.
Наконец Асгард закончил молиться, поднялся с колен и снял тяжелые доспехи. Старательно рас­правил латы и положил на солому рядом с мечом и поясом. Потом и сам лег на спину и завернулся в свой синий плащ.
– Сэр Асгард! – окликнула его Идэйн, прежде чем он закрыл глаза. Асгард тотчас по­вернулся к ней. Когда эти ярко-голубые глаза встретили ее взгляд, Идэйн опешила и замолчала.
Что она хотела ему сказать? – недоумевала Идэйн. Что хотела бы стать его другом? Она вспоминала все дни, проведенные рядом с ним, когда он лежал раненый, как меняла ему повязки и одежду, мыла его и приносила ему горшок для удовлетворения его естественных нужд. Могла ли она ему сказать, что, несмотря на безупречный образ рыцаря и тамплиера, она чувствовала, что он очень одинок?
Как и я, подумала Идэйн. Ей хотелось поговорить с кем-нибудь о том, что она возвращается в монастырь и будет теперь навсегда отрезана от мира. Ее жизнь так сильно изменилась. Король изгнал ее, потому что она воспользовалась магией, чтобы сказать ему о смерти сына. Но по-своему он был добр к ней. Даже в глубокой скорби он не назвал ее «ведьмой». И оставил ей жизнь.
Наконец Идэйн сказала:
– Я, думаю, здесь, в сене, есть мыши. Асгард поднял голову, опираясь на локоть и хмурясь.
– Благородная девица, я пойду к фермеру и попрошу у него кошку. Все фермеры держат ко­шек.
– Нет-нет, благодарю, все обойдется.
Ей следовало знать заранее, что он попытает­ся что-нибудь предпринять.
Разочарованная, Идэйн снова легла. Разговор с Асгардом ничего ей не дал. Ей нужен был Маг­нус. Где он сейчас?
Он обручен, с горечью твердила она. Идэйн представляла, как он проводит время, болтая и танцуя со своей невестой. Он говорил ей, что не пропускает рыцарских турниров и что он поэт. Возможно, он пишет стихи и читает их ей в саду замка или в другом укромном месте. Возможно, участвует в турнире, сражаясь с другими рыцаря­ми, чтобы показать ей свою удаль и воинскую доблесть.
Но и эти занятия не удержат его долго в сто­роне от войны на границе, думала она злорадно и сама стыдилась своих мыслей. Шотландские армии движутся на юг, и ему придется покинуть Честер вместе с армией своего отца. И двинуться на вос­ток. Все дальше и дальше от нее.
Идэйн отвернулась. Асгард все еще смотрел на нее, ожидая, когда она заговорит снова. Идэйн поворочалась на своей подстилке, потом поверну­лась к нему спиной. И закрыла лицо руками, что­бы скрыть слезы.
К северу от Уигана на дорогах было совсем пустынно, и им удалось остановиться на ночлег в гостинице, двухэтажном строеньице с общей ком­натой, предназначенной для благородных гостей, и другой – для лучников, вилланов и гуртовщи­ков. Асгард заплатил за дополнительные удобст­ва – несколько скамеек и одеял.
Наверху была еще общая комната для жен­щин, где стояли две широкие постели, одну из ко­торых Идэйн пришлось делить с женой мельника и двумя дамами, родственницами местного барона, направлявшимися в Лондон.
По мере приближения к монастырю Сен-Сюльпис они встречали все больше и больше лю­дей, слышавших о ней. Монахини словно обезуме­ли, когда Айво де Бриз так внезапно и бесцере­монно забрал ее из монастыря, поэтому новость эта быстро распространилась далеко за пределы их округи.
Жена мельника, направлявшаяся с мужем в Честер, сказала Идэйн, что слышала о девушке из монастыря, которую держали в замке Бистон, когда там гостил королевский двор, и о том, что она привлекла внимание самого короля. Но мель­ничиха и две почтенные дамы хотели узнать не столько об Идэйн, сколько о смерти молодого прин­ца Генри и о том, как король Англии принял это известие.
– Все изменилось, – заявила одна из дам, – с тех пор, как король заточил в темницу ее вели­чество королеву. Говорят, Элинор Аквитанская умела обуздать Генриха, но она горько просчита­лась. Если бы король разрешил мальчику править вместе с собой, как обещал, молодой Генрих ос­тался бы дома, в Англии, и прожил бы все эти годы мирно и счастливо, вместо того чтобы вое­вать в Нормандии против отца.
Другая почтенная дама нетерпеливо ждала, пока ее сестра закончит свою речь.
– Верно, – пискнула она, – то, что они го­ворят? Что молодого короля отравили?
Идэйн покачала головой. Она все еще не мог­ла об этом говорить. Мысль о собственном учас­тии в этой истории, о том, что она предсказала смерть принца, сковывала ее, что-то поднималось к горлу и начинало душить. Увидев выражение ее лица, тетки барона обменялись многозначитель­ными взглядами.
– А куда ты направляешься теперь? – по­желала знать одна из них. – Следуешь за нашим благословенным королем Генрихом? Говорят, что то, что во Франции его не любят, помешает ему поехать на похороны сына. Вместо этого он пойдет сражаться с шотландским королем. На мгновение Идэйн закрыла глаза. Как и все, обе дамы воображали, что она одна из фавориток короля. Сделав над собой усилие, Идэйн ответила:
– Я возвращаюсь в монастырь Сен-Сюльпис. Туда, где я прежде была воспитательницей в классах для девочек.
Все три женщины уставились на бархатное платье, в которое она была одета, и на ее оторо­ченный мехом плащ и не проронили ни слова. Но когда Идэйн выходила из комнаты, она услышала, как одна из них сказала:
– Красивая девушка, но ясно, что она ему не угодила. Я отдала бы целое пенни, чтобы узнать, почему король отослал ее от себя.

21

В меньшей и более тихой общей комнате мальчишка-поваренок обслуживал посетителей, обнося их тарелками с копченой сельдью, хлебом и сыром и подавая королевским рыцарям эль. Белоголового оруженосца, как и Асгарда, видно не было.
Идэйн хотела было присоединиться к Жиска­ру и Дени и поужинать в их обществе, но они бы­ли заняты разговором и не смотрели на нее, поэ­тому она прошла дальше. Отворив тяжелую дверь, Идэйн вышла в ночь.
Ветер стал холоднее, но в нем все еще ощущался запах влажной земли, травы и весны. Идэйн оста­новилась под дубами, росшими возле гостиницы, и смотрела, как пурпурные краски заката быстро тускнеют на горизонте и появляются над головой первые звезды. Прежде чем услышать, она почув­ствовала чье-то приближение.
– Не кричи! – сказал знакомый голос.
– Магнус! – выдохнула она. – Это ты!
Его голос, вернее, свистящий шепот, был со­всем близко от нее – в темноте она не могла его разглядеть. Его рука стремительно обвилась во­круг нее, другой рукой он отбросил с ее лица ка­пюшон.
– Я ждал хоть какой-нибудь искры света, чтобы увидеть твои волосы. – Его пальцы зары­лись в них, перебирая нежные золотые пряди. – Иисусе! Девушка, я искал тебя, как безумный, с того момента, как армия повернула на восток. Я надеялся, что тамплиер будет искать гостиницу. Два дня! Не могу поверить, что нашел тебя!
– Ты всегда меня находишь.
Идэйн скользнула под его влажный плащ, ее руки блуждали по его телу, натыкаясь на кольчу­гу. Она чувствовала запах мужского пота и лоша­дей.
На этот раз, напомнила себе Идэйн, ей не пришлось прибегать к зову, чтобы он пришел: в этом не было необходимости. Новость о его по­молвке положила всему конец. И все же Идэйн еще не решила, что сказать ему о причине своего возвращения в Сен-Сюльпис.
А он даже и не думал об этом. Он был Маг­нусом, возвышавшимся над ней, как башня – сильным, неукротимым, полным страсти и желаю­щим только того, что она могла ему дать. Он дер­жал ее лицо в своих холодных, слегка дрожащих ладонях и осыпал поцелуями ее нос, веки, губы, пока она не начала от них задыхаться.
– Бог мне судья, как ты прекрасна! – шеп­тал он. – Ах, Идэйн, ты мое сердце, моя душа, моя любовь. Как я мог отпустить тебя, не попро­щавшись? Как я мог не заняться с тобой любо­вью, чтобы запомнить на всю жизнь? Я бы умер тысячью смертей. И как ты могла покинуть Чес­тер, – сказал он, повышая голос, – оставив мне всего лишь слово, которое мне и передала эта толстая женщина, жена коменданта? Хотела, что­бы я знал, что тебя возвращают в монастырь? И ничего больше?
Идэйн прижималась к нему. Все было не так, все было неверно. Она не знала, чего ждала. Она была полна безумной радости, похожего на бред ощущения счастья, что он оказался здесь, обни­мал и целовал ее. Только Магнус был способен найти ее в местности, полной передвигающихся войск.
Но он сказал, что мчался из Честера, только чтобы заняться с нею на прощание любовью, что­бы он мог запомнить это на всю жизнь. Это его слова. Что он хотел переспать с ней в последний раз.
Она сделала попытку оттолкнуть его, но Маг­нус держал ее крепко. Рука его перебирала пряди ее волос, он нежно гладил ими себя по щеке и бормотал, что им следует уединиться куда-нибудь, где они будут одни.
Идэйн ненавидела эту лихорадку в крови, это быстро поднимавшееся в ней обжигающее желание, столь же бурное как и его собственное. Он был помолвлен, а значит, потерян для нее навсегда.
Она оттолкнула его, когда Магнус попытался расшнуровать корсаж ее платья.
– Боже милостивый, – прошептала она, – ты хочешь взять меня прямо здесь? Здесь, под деревьями, на гостиничном дворе?
– Нет, – пробормотал он, не в силах оста­новиться, его руки гладили и ласкали ее груди. – Идем со мной!
Идэйн последовала за ним на задний двор к сараям, пытаясь запахнуть расстегнутое платье.
– Здесь, сюда, – сказал он, подталкивая ее вперед, и пинком отворил дверь.
Внутри оказались горы мешков с мукой, уло­женных почти до потолка, а также бочки с сид­ром, насколько можно было судить по запаху. Магнус, пошарив по полке, нашел на ней свечу.
– Что ты сделал? – спросила Идэйн, вгля­дываясь в темноту. – Нас сюда не пускают!
Он улыбнулся ей своей ослепительной улыб­кой, потом зажег огарок свечи и поставил ее в держатель на полке. Вокруг них заплясали тени.
Магнус опустился на мешок с мукой, притя­нул Идэйн к себе и поставил между колен. При свете свечи его черты казались жесткими. Война наложила на него свой отпечаток: под глазами его и в углах красивого крупного рта появились мор­щинки.
– Когда я увидел на гостиничном дворе де ля Герша, я понял, что и ты здесь, – хрипло сказал он. – Знаешь, я не спал целые сутки и чуть не загнал коня, пришлось покупать другого. И все это, чтобы отыскать тебя!
Магнус снова принялся расшнуровывать ее корсаж, а потом уткнулся лицом в ее груди, так что она видела только его темно-рыжую голову.
– Я заплатил хозяину гостиницы за то, что­бы воспользоваться этим сараем, – сообщил он глухим голосом. – А потом ждал под деревьями, пока ты выйдешь.
Идэйн все смотрела на его склоненную голо­ву. Это был все тот же Магнус – сын графа, надменный, уверенный в себе. Судя по его мане­рам, хозяева гостиницы нипочем не решились бы отказать ему.
– А ты сказал своей нареченной, – спроси­ла она тихо, – что отправился искать меня? Что­бы в последний раз, на прощанье, как ты сам ска­зал, заняться со мной любовью? Прежде чем во­рота монастыря вновь закроются за мной?
Магнус поднял на нее затуманенные желани­ем глаза.
– Идэйн, клянусь Крестом Господним…
Она оттолкнула его. Оторвав его руки от ру­кавов своего платья, спустила его до талии, потом перешагнула через него и принялась распускать шнуровку сорочки.
– Я люблю тебя, но ты недостоин этого, Магнус фитц Джулиан. – Она вздернула подбородок. – Ты дважды спасал мне жизнь, но все же по-прежнему считаешь себя выше бедной сироты, особенно теперь, когда некоторые называют ее ведьмой. Но с самого начала именно ты вел се­бя недостойно, а не я.
– Идэйн, дорогая! – только и мог произне­сти Магнус сдавленным голосом.
Она стояла перед ним обнаженная, в слабом свете свечи тело ее сверкало и казалось золотис­тым. Она принялась распускать волосы, и они зо­лотым ливнем упали на ее плечи и спину.
Он потянулся к ней, но она отступила, не по­зволяя ему обнять себя. Магнус хмуро посмотрел на нее.
– Иисусе, Идэйн, имей ко мне хоть чуть-чуть доверия. Ты – моя единственная настоящая любовь, и я не сделаю тебе ничего плохого.
Она ответила ему только пристальным взгля­дом, и Магнус взорвался:
– Черт возьми, ты слушаешь? Браки заклю­чаются не на небесах, а между отцами влиятель­ных семейств. Это узы, зависящие от происхож­дения и положения в обществе и одобренные ко­ролем. Чтобы жениться на тебе, я должен бросить вызов не только своему отцу, но и своему сюзере­ну, королю Генриху!
Отчаянным жестом Магнус запустил пятерню в волосы, но оказалось, что они коротко подстри­жены. Выражение его лица было таким, что Идэйн чуть не расхохоталась.
Она толкнула его на пыльные мешки и заня­лась застежками его нагрудных лат. Он сказал, что она его любимая, что она его сердце и душа, но так ни разу и не сказал, что любит ее. А глав­ное, он заявил, что скакал два дня только для то­го, чтобы «в последний раз заняться с ней любо­вью». И теперь она не знала, чему верить.
Чертыхнувшись, Магнус резко выпрямился, сел и через голову стянул тяжелые нагрудные латы. За этим последовали плащ и остальная одежда. Магнус потянулся к Идэйн, привлек ее к се­бе, и она оказалась на нем, их обнаженные тела переплелись. Его руки ласкали ее груди.
– Чего ты хочешь от меня, Идэйн? – спро­сил он хрипло. Его ноги раздвигали ее бедра, а восставшая плоть стремилась войти в нее. – Бо­же милостивый, ради тебя я взбирался на горы и переплывал моря, питал тебя и спасал тебе жизнь, сражался с твоим ручным тамплиером и победил его. Как еще мне доказать тебе свои чувства? Ии­сусе, иногда мне кажется, я не могу жить без те­бя, что я должен видеть тебя, слушать и говорить с тобой или просто быть рядом. Клянусь, если бы смертному была доступна вечная любовь, я любил бы тебя вечно.
Его взгляд и голос были настолько полны страсти, что она не знала, что отвечать. Да в этом и не было особого смысла, твердила себе Идэйн. Она склонилась к нему, касаясь его своим обна­женным телом, встала над ним на колени, нежно целуя его во впадинку под подбородком, в плечи, в слегка заросшую волосами грудь. Его нагое тело было таким грациозным, таким сильным и мужественным. Таким мужским! Между тем он стремился к обладанию, и она чувствовала настойчивый нажим его плоти.
– Хочу, чтобы ты любил меня, – прошептала она и прижалась губами к его жаждущим губам. И в пылу страсти, в трепете чувств этот поцелуй показался ей по-новому и гораздо более волнующим, чем их первый поцелуй.
Идэйн знала, что и он чувствует то же самое. Он был горячим, как солнечный свет, и этот жар охватил все ее тело, глубоко проник в ее плоть. В ответ он застонал и прижал ее к себе еще тес­нее.
На мгновение он оторвался от ее губ и при­нялся покрывать поцелуями ее шею, обнаженные плечи, словно не мог насытиться этими поцелуя­ми. Его горячий рот прижался к ее соскам, он чуть прикусил их, и от этого будто струя жидкого пламени забурлила в Идэйн, наполнив ее лоно не­стерпимым желанием. Она вцепилась в его густые рыжие волосы, с губ ее срывались звуки, означав­шие восторг и наслаждение. Она чувствовала, что тело ее стало влажным в самых потаенных местах. Она испытывала почти физическую боль и жажду ощутить его в своем теле. Тело ее извивалось под его ласками, похожими на муку, в то время как его пальцы раздвинули нежные складки ее плоти и осторожно, мучительно-нежно вторглись в нее. – Идэйн, ты хочешь меня?
Его глаза были затуманены. Дрожа от желания, Магнус смотрел на нее сверху вниз, потом его рот оказался рядом с ее ртом. Поцелуй этот был требовательным и полным страсти. Он отодвинулся только на мгновение и прошептал:
– Сядь на меня верхом, любовь моя, и возь­ми меня.
Она стояла над ним на коленях, его ладони лежали на ее грудях, пальцы его играли с ее со­сками, дразня их, потом спустилась ниже и погла­дила внутреннюю поверхность бедер, и он продол­жал их ласкать, пока она не затрепетала всем телом.
Пламя свечи колебалось, и на стенах сарая танцевали их тени. Они больше не видели золотых точек, не ощущали аромата цветов. В сарае гос­подствовал запах, напоминающий аромат сандало­вого дерева, пахло янтарем и мукой, стоял дым­ный запах тумана. Идэйн сделала, как он просил, и целиком отдалась этому новому наслаждению. Он пожирал глазами пламя ее спутанных волос, ее припухшие от поцелуев губы и маленькие груди с блестящими розовыми сосками, вздымавшиеся от учащенного дыхания. И он овладел ею, мгновенно исторгнув у нее крик.
– Люби меня, Идэйн! Люби меня тоже! – хрипло воскликнул он, и тело его изогнулось под ней.
Он вел ее к пику наслаждения, заставляя за­быть обо всем, кроме их взаимного желания. На­жим его плоти внутри ее был столь сильным, что она стонала и извивалась. Идэйн попыталась отстраниться, но тотчас прижалась к нему еще тес­нее.
И мир бешено завертелся вокруг них, и воз­дух наполнился ароматом сандалового дерева, те­ло ее пронизала боль горячего и почти безумного желания и наслаждения. Идэйн вскрикнула, отча­янно прижимаясь к нему бедрами в стремлении никогда от него не отделяться, сохранить навсегда это единение.
Магнус тоже словно обезумел. Дыхание его было неровным и хриплым, и тело его двигалось в жажде слиться с ней снова и снова, и это доводи­ло их обоих почти до грани безумия, до свирепой и неутолимой ярости страсти. Идэйн настолько была пронизана силой собственных ощущений, что не заметила, когда его семя изверглось в ее лоно.
Идэйн припала к нему, ощущая в себе послед­ние содрогания его плоти. Все еще трепеща отго­лосками только что испытанного наслаждения, Магнус сказал, задыхаясь:
– Иисусе сладчайший! Идэйн!
Она пыталась совладать со своим дыханием и не смогла ответить. И в этот раз их соединение было столь же восхитительным, как и всегда. Она смотрела в его золотисто-карие, опушенные гус­тыми ресницами глаза. Он выглядел таким стран­ным, диким, обезумевшим, что, еще задыхаясь, Идэйн спросила:
– Что с тобой?
Магнус прочистил горло и ответил:
– Право, не знаю.
Они долго еще лежали, задыхаясь и истекая потом, и не могли оторвать глаз друг от друга. Он склонил голову к ее груди, теперь она видела только макушку его аккуратно подстриженной головы. Идэйн еще дрожала, чувствуя бла­женный покой и опустошенность, но ощущение это было приятным. Она не представляла, как сможет перенести расставание с ним.
Но понимала, что должна справиться с этим. Должна.

Они немного поспали, а потом снова занялись любовью. Тело Магнуса, его неиссякаемая страсть доводили Идэйн до исступления. Она принимала и его любовную ярость, и страстную потребность в ней, ее тело отвечало на каждое его движение. Он сжимал ее в объятиях, и ей казалось, что ни­что не может разлучить их. До тех пор, пока мир не разлетался вдребезги в блаженном освобожде­нии, исторгавшем у нее крик. До ее сознания до­летел его хриплый стон.
И, когда их страсть исчерпала себя, Идэйн обняла его, смущенная и потрясенная экстазом, похожим на боль. Она гладила его плечи, проводя руками по спине, ощущала, как содрогаются мус­кулы у него на спине, ее пальцы чувствовали его упругие и крепкие ягодицы.
Они лежали так долго, наслаждаясь близос­тью и блаженным покоем. Идэйн первая услыша­ла звуки: во дворе гостиницы послышались голо­са. Это звали ее. Идэйн, не веря, вцепилась в свой плащ. Этого не могло быть…
Матерь Божия, значит, было уже поздно, и Асгард и другие ее спутники не могли ее найти! Она пыталась растолкать Магнуса:
– Магнус!
Он отнял голову от ее груди, прислушиваясь, а в следующую минуту уже вскочил на ноги.
– Матерь Божия! Надеюсь, они не будут ис­кать меня здесь!
Он рванулся к своим латам, натянул через го­лову кольчугу прямо на голое тело. Потом насту­пила очередь шлема. Он уже потянулся за мечом, когда чья-то рука толкнула дверь в сарай.
Идэйн, скорчившись, притаилась на мешках с мукой, и у нее едва хватило времени закутать в ме­ховой плащ обнаженное тело. Асгард де ля Герш и оба рыцаря короля Генриха вошли в сарай, за­полнив все его пространство своими могучими, об­лаченными в доспехи телами. Идэйн видела, как расширились глаза тамплиера, когда он разглядел ее в тусклом свете. Де ля Герш побелел как мел.
Магнус, босой, но с мечом в руке, выступил им навстречу.
– Убирайтесь! Вон отсюда! Вас это не каса­ется!
Асгард все еще не сводил глаз с Идэйн, губы его беззвучно шевелились. Она потуже запахнула плащ на груди и отвернулась, не в силах вынести взгляд этих ослепительно-голубых глаз. Кто-то из рыцарей хмыкнул.
Тамплиер с трудом овладел собой и смог заго­ворить:
– Неужели ты думаешь, что этот… этот рас­путник женится на тебе?
Когда Идэйн покачала в ответ головой, лицо Асгарда исказилось судорогой.
– Матерь Божия! Это еще хуже! Ты тяжко согрешила перед Господом! И совершила такой грех сознательно!
Магнус наступал на тамплиера, подняв меч, пока не уперся его острием в горло рыцаря.
– Убирайся отсюда, де ля Герш! – проревел он. – И забирай их с собой! – добавил он, кив­ком указывая на спутников тамплиера.
В первый раз за все это время Асгард взгля­нул на него.
– Ты осквернил ее, – только и сказал он, обнажая свой меч.
В кладовой не было места, достаточного для поединка. Королевские рыцари поспешно попяти­лись, когда Магнус первым сделал выпад. Огром­ный тамплиер парировал его удар, пятясь к двери, протиснулся и выскочил в ночной двор. Магнус последовал за ним, яростно нападая на отступав­шего Асгарда. Идэйн и оба рыцаря, спотыкаясь, тоже вышли во двор. Противники дрались, как безумные, не обращая внимания на ночной мрак, телеги и изгороди. Привлеченные их криками и звоном мечей, постояльцы высыпали во двор гос­тиницы. В руках они держали горящие факелы. Собралась целая толпа.
Идэйн застонала, зажимая руками рот.
Мужчины были молодыми, сильными и почти одного роста. Асгард был в доспехах, на голове его был шлем. Магнус, босой, в кольчуге, надетой на голое тело, сражался со свирепостью дикого зверя, о которой во время их первого поединка пе­ред воротами замка тамплиеров Идэйн могла только догадываться. Он был похож на демона мести. Толпа принялась подбадривать его кри­ками.
Идэйн теребила Дени и Жискара, умоляя их вмешаться и остановить поединок. Они отмахну­лись от нее. Толпа все росла. Из гостиницы появ­лялись все новые постояльцы. Идэйн понимала, что не в ее силах остановить Магнуса и Асгарда. Она не обладала такой влас­тью, как бы отчаянно ни желала этого. Они были готовы биться насмерть. Идэйн, онемевшая от ужаса, наблюдала за ними. Асгард был холоден и полон решимости. Он был непревзойденным про­тивником. Магнус же, такой же рослый и силь­ный, сражался, как одержимый.
Ярость их не иссякала, а, напротив, все воз­растала, и это испытание воли и мускулов продол­жалось. В толпе кто-то застонал, видя, что Ас­гард зажимает рукой рану в левом боку. Тамплиер зашатался.
– Нет! – вскричала Идэйн. Ей было невы­носимо думать, что рана в его левом боку снова открылась, и все ее усилия и часы, проведенные у его ложа после их бегства из Эдинбурга, – все это оказалось напрасным. Она вырвалась из рук удерживавшего ее Жискара.
– Матерь Божия! Неужели вы не понимае­те? Он же не может больше сражаться! – Она подбежала к противникам.
– Магнус!
Они не замечали ее. Когда Идэйн рванулась вперед и оказалась между ними, звон мечей за­звучал опасно близко от ее головы. Внезапно Асгард упал на одно колено, продолжая сжимать меч, острие которого оказалось в грязи.
Идэйн встала на колени возле тамплиера. Вот тут Магнус заметил ее. Он успел удержать уже занесенный меч и отпрянул назад. Он задыхался, по лицу его градом лил пот.
– Отойди от него! – крикнул Магнус. – Я убью его!
Асгард опирался на свое оружие, зажимая ру­кой бок. Сквозь пальцы сочилась кровь. Идэйн обхватила его, чтобы поддержать. Глаза Магнуса округлились, и он с проклятием отбросил свой меч.
– Отойди от него! – взревел он. – Неуже­ли ты не видишь, что тамплиер желает тебя? Черт возьми, Идэйн, поклянись, что он никогда не ка­сался тебя!
Идэйн непонимающе смотрела на него:
– Что ты говоришь?
Магнус наклонился, поднял свой огромный меч и вложил в ножны. Толпа постояльцев гости­ницы шагнула к ним ближе. Люди напирали, ста­раясь расслышать как можно больше.
Магнус вспылил и прошипел сквозь зубы:
– Пойдем со мной, Идэйн. Я о тебе позабочусь. Король Генрих никогда не узнает, что ты не вернулась в монастырь.
Идэйн молча смотрела на его мрачное лицо, будто слышала самого дьявола. Рядом с ней Ас­гард делал попытки подняться на ноги.
– Помогите мне встать, – задыхаясь, гово­рил тамплиер. – У нас еще не кончено. Говорю вам, я могу еще сражаться.
В голове у Идэйн мутилось. Мысли ее скака­ли, как сумасшедшие, ей казалось, что земля ухо­дит у нее из-под ног. В темноте факелы казались ей ярко-красными вращающимися шарами. В го­лове у нее вдруг зазвучали голоса, она услышала шепот. Голоса говорили ей, что она не должна де­лать того, чего требовал от нее Магнус. Он был прав: это было их последнее занятие любовью.
Идэйн не могла вымолвить ни слова, она только покачала головой. Ее спутанные ярко-зо­лотистые волосы падали на лицо. Она знала: Маг­нус хотел, чтобы она подняла глаза и посмотрела ему в лицо, но она не могла этого сделать.
Наконец она услышала, как Магнус втянул в себя воздух и ушел. Идэйн понимала его гнев и разочарование. Теперь толпа окружала их плот­ным кольцом: люди толкались, высоко поднимая факелы, чтобы разглядеть бледное лицо Асгарда.
– Господь и святые ангелы! – крикнул в толпе кто-то. – Гляньте-ка на землю. У него снова пошла кровь!
Асгард прижимал к боку покрасневшую от крови ладонь. Сухая зимняя трава под ним была вся пропитана кровью. Подбежал белоголовый оруженосец и помог ему подняться.
– Помоги мне войти внутрь и попроси Дени и Жискара снять с меня кольчугу, – сказал тамплиер. Губы его одеревенели от боли. – Тогда мы увидим, в каком состоянии рана.
Идэйн кивнула. Она взяла Асгарда под ло­коть и вдвоем с беловолосым оруженосцем помог­ла ему доковылять до дверей гостиницы.

22

–Дo Великого Потопа, опи­санного в Библии, – рассказывала Идэйн, – пятьдесят три старейшины, предводительствуемые женщиной по имени Сессэйр, пришли в Ирлан­дию и открыли эту страну. В то время она была населена гигантами.
Идэйн перевязывала бок Асгарда куском бе­лой ткани. Асгард лежал у дороги под деревьями. Они остановились, чтобы она могла осмотреть и перевязать длинную и тонкую рану на боку, кото­рая теперь снова раскрылась и сильно кровоточи­ла. Но, судя по ее виду, при некотором везении рана эта должна была скоро затянуться.
– В те дни, – продолжала свой рассказ Идэйн, – для женщин было естественным пред­водительствовать мужчинами и исследовать новые земли. С Сессэйр были множество женщин и все­го трое мужчин: Бит, ее отец, сын Ноя, которого знают все, кто знаком с Библией; Финтан и Ладра, их кормчий. Трое мужчин поделили между собой женщин. Финтану досталась Сессэйр.
Асгард вздрогнул, но не от боли.
– Я не припоминаю никакого Бита, сына Ноя, особенно его путешествие в Ирландию с пя­тьюдесятью женщинами, – сказал он. – Мне говорили, что эти ирландские сказания не очень… гм… достоверны.
Идэйн прервала свое занятие и посмотрела на него.
– Конечно, достоверны. Их передают в Ир­ландии от барда к барду в течение сотен, тысяч лет. А барды – люди очень точные. – Идэйн приподняла руку Асгарда, забинтовала грудь тка­нью, закрепив ее булавкой. – К сожалению, у них не все шло гладко. На них обрушились беды, когда Ладра, кормчий, умер, оттого что слишком много времени проводил в постели с женщина­ми, – сказала Идэйн, отводя глаза. – Бит и Финтан поделили его женщин между собой, и на каждого, таким образом, пришлось по двадцать пять. И это было уже лучше. Потом над Ирлан­дией разразился потоп. Видишь, сэр Асгард, раз в этой истории упоминается потоп, значит, это точ­ное доказательство того, что история Сессэйр и Финтана берет свои истоки в Библии.
Она слегка приподняла Асгарда за плечи и подостлала под него его плащ.
– Теперь тебе будет удобнее, – сказала она и улыбнулась ему ослепительной улыбкой. – Вы­жил только Финтан, потому что спрятался в пе­щере, куда не добрались воды потопа. И Финтан не умер и никогда не умрет. Он только меняет облик и хранит всю историю, поэтому она не бу­дет утрачена.
Асгард смотрел мимо нее, туда, где Жискар и оруженосец разводили огонь. Эскорт ради него сделал привал, потому что бок у него все еще бо­лел, да и всем им надо было подкрепиться: насту­пил полдень. По их расчетам, они находились примерно в дне пути от монастыря Сен-Сюльпис.
Идэйн села рядом с Асгардом, отбросив с ли­ца капюшон плаща, и ветер теребил ее длинные золотистые волосы. Асгард молча смотрел на нее, думая, что она выглядела прекраснее, чем всегда, хотя платье ее и было в грязи, а богатый меховой плащ казался несколько поношенным.
Внутренне он испустил глубокий вздох. Таин­ственная Идэйн обладала несравненной красотой и очарованием. Ее сияющие изумрудные глаза смотрели на него с невинной прямотой, и он вы­нужден был отводить свой взгляд. Она не невин­на, говорил он себе, больше не невинна, говорил он себе. Уж во всяком случае после того, что он видел накануне.
Однако проклятие его судьбы заключалось в том, что Асгард не мог не смотреть на нее или не думать о ней. И беспощадно отдался своей роко­вой страсти. Потому что, была ли она греховной или нет, Идэйн занимала все его помыслы, и при свете дня он видел только ее, а ночью в своих снах грезил только о ней.
При этом Асгард сознавал, что его мысли и чувства – огромный грех и преступление против веры и устава ордена. Богу известно, что голова его была полна нечистых помыслов, и, думая об этом, Асгард корчился от стыда. Он даже позво­лил втянуть себя в поединок и стал посмешищем для толпы зевак. Он сражался с ее соблазнителем, распутником, графским сынком, никчемным про­жигателем жизни. Боже милостивый и Пресвятая Дева! Он даже видел их обнаженные, сплетенные в плотских объятиях тела! Он видел все собствен­ными глазами!
Теперь же Асгард только заставил себя вы­молвить:
– Благородная девица, где ты наслушалась этих нелепых сказок?
– Их знают все. – Идэйн склонилась над ним, чтобы мягко убрать его волосы со лба. – После Финтана пришел его потомок Иафет – видишь, вот еще одно библейское имя. – Идэйн нежно улыбнулась ему. – И все же существовал на свете король Партолан, который стал родона­чальником тех, кого мы зовем сейчас ирландцами. Его корабли плавали вдоль Оркнейских островов, а также на север от них до тех пор, пока британ­ский вождь не сказал ему, что страна Эрин пре­красна и что там есть место для его племени. Так Партолан пришел в Эйре. После Партолана при­шел Нимид, потомок его брата, обосновавшегося в Испании. От этого народа пошли две ветви, одна из которых получила название Фир Болг. Потом в Эйре появилось еще одно племя. Это был народ, называвший себя Туата де Данаан, племя Данаан, племя великой богини, Матери Всех Богов. Туата де Данаан жили на севере, в Коннахте, и там создали свое королевство. Они превосходили красотой все остальные народы Ир­ландии, отличались также мудростью и были ис­кусны в чародействе. После великой битвы при Мойуре Туата де Данаан и Фир Болг научились жить в мире. И это продолжалось до тех пор, по­ка племя Туата де Данаан не изгнали в волшеб­ные холмы сыны Мила, милезийцы, те самые, что живут в Ирландии и сейчас.
Идэйн посмотрела на Асгарда и вздохнула.
– Это печальная история. Но обо всем этом сказано в «Книге Вторжений», известной всем бардам и менестрелям, а также некоторым мона­хам Калди. – Она снова вздохнула. – Туата де Данаан – мой народ.
Подошел оруженосец с поджаренным хлебом и несколькими зимними яблоками, купленными в гостинице. Асгард взял хлеб и фрукты и осторож­но приподнялся, стараясь не потревожить рану в боку. Он жевал хлеб, глядя, как горный ветер иг­рает золотыми волосами Идэйн.
История, которую она ему рассказала, была длинной и запутанной, хотя отчасти он слышал ее от братьев-тамплиеров, изучавших ирландскую магию и тайные учения. История того, как ир­ландцы заселили свой уединенный остров, не осо­бенно интересовала Асгарда. Ему было довольно и того, что он сидел, прислонившись спиной к бу­ку, и смотрел на Идэйн, думая о том, что если ко­му-нибудь пришло в голову изваять золотого идо­ла несравненной красоты, то прообразом его, несомненно, должна быть эта странная девушка, по­корявшая своими чарами всех встречных мужчин. Асгард не мог избавиться от воспоминания о ее обнаженном совершенном теле, которое он успел мельком увидеть, пока она не набросила плащ. Прочистив горло, он хмуро спросил:
– Скажи мне, благородная девица, откуда тебе все это известно? Неужели тебе рассказали об этом монахини?
Идэйн подняла голову, и ее глаза, похожие на два драгоценных изумруда, устремились куда-то вдаль. Она обдумывала ответ.
– Нет, монахини мне ничего не говорили. – Идэйн помолчала. – Я хотела бы рассказать, сэр Асгард, – ответила она наконец, – но, по прав­де говоря, я и сама не знаю, откуда мне известно все это.
Идэйн встала, закуталась в плащ и присоеди­нилась к сидевшим у костра.
Асгард наблюдал за ней, доедая хлеб. Беда его была в том, что мысли о ней не давали ему по­коя. Они так его мучили, что он уже готов был поверить всему, что она рассказала ему и что он слышал от монаха Калди. Может быть, и вправду сохранились народы, населявшие в давние време­на Ирландию. Может быть, они живут до сих пор. Таинственные и неизвестные Древние со своими особыми талантами, своим даром, который они намеренно скрывали, потому что люди могли истолковать их неправильно.
И Асгард содрогнулся при мысли об этом.
Он был рыцарем, монахом и воином Господним. Чтобы стать тамплиером, человек должен был отринуть все в этом испорченном, развращен­ном и бестолковом мире. Когда человек достигал высших сфер, доступных духу, когда он овладевал способностью отвергнуть веления тела, он обретал мир в Господе и купался в лучах избавления.
Но все для него изменилось, как только он увидел ее, подумал Асгард и застонал. Эта де­вушка, эта пресловутая послушница, похищенная из монастыря каким-то местным разбойником, ко­торую теперь тамплиеры хотели захватить и сде­лать своей ясновидящей и пророчицей, эта пре­красная волшебница…
Да, и к тому же еще обнаженная, бесстыд­но предававшаяся любви с мужчиной, напомнил он себе поспешно.
Эта женщина пробудила в нем неутолимый и отнюдь не божественный голод, пронзавший и его плоть и мысли стрелами чувственных желаний и помыслов. Вместо света чистоты и безмятежности она несла с собой яростную страсть. В своих меч­тах, к великому своему стыду, Асгард ощущал себя свободным, безумным, опьяненным страстью язычником. А когда бодрствовал, не мог думать ни о чем, кроме нее, не видел ничего и никого, кроме этой девушки.
«Никому не известно, – думал лихорадочно Асгард, – насколько близок я к безумию».
Вернулся оруженосец с чашей холодной воды из ручья. Пока Асгард пил, мальчик стоял рядом, глядя на него лазурной синевы глазами.
– Там внизу, в городе, есть церковь, – сказал он, принимая от рыцаря пустую чашу. – И священник в ней исповедует и причащает.
Асгард изумленно посмотрел на него. Первой его мыслью было обрушиться на мальчишку и дать ему грозную отповедь. Прогнать этого жир­ного маленького оруженосца с глаз долой за его наглость.
Поразмыслив, Асгард передумал. Священ­ник? Неожиданно он ощутил облегчение. Воз­можно, исповедь – как раз то, что ему было нужно.
Из-за того, что собирался совершить.
Священник работал в поле вместе с остальны­ми вилланами, готовившими землю под пашню. Пришлось послать за ним сынишку хозяина та­верны. Они прождали добрый час, сидя на сту­пеньках церкви, купаясь в теплых лучах солнца и поедая яблоки. Когда священник пришел наконец в свою маленькую церквушку, в крестьянской блузе и штанах он вполне мог сойти за виллана. Пришлось подождать еще добрых полчаса, пока он менял свою повседневную одежду на сутану.
Королевский рыцарь Жискар тоже пожелал исповедаться. Дени уснул на ступеньках церкви, а когда его разбудили, сказал, что совесть его чиста и ему нужнее отдых, чем отпущение грехов. Идэйн решила подождать, пока не попадет в свой монас­тырь Сен-Сюльпис. Оруженосец повел лошадей пастись и сделал вид, что его это не касается.
Асгард пошел в исповедальню вслед за коро­левским рыцарем. И оставался там долго.
Через некоторое время проснулся Дени, по­смотрел на солнце и пробормотал:
– Иисусе, тамплиер рассказывает священни­ку историю всей своей жизни, – и снова погру­зился в сон.
Через некоторое время и оруженосец, зарыв­шийся в густую сухую траву рядом с пасущимися лошадьми, тоже задремал, свернувшись в клубо­чек.
Когда Асгард закончил свою исповедь и вы­шел из церкви, он разбудил всех, и они, зевая, взобрались на лошадей и тронулись на север, к последней на их пути цепи гор.
– Мы почти у цели, – сказал Дени своему товарищу. – Осталось совсем немного.
Но Жискар, съежившийся на лошади, был не в настроении поддерживать беседу и только кив­нул.
Асгард же улыбнулся и сказал:
– Да, если поспешим, то доберемся до мо­настыря Сен-Сюльпис еще до темноты.
До захода солнца было еще далеко, а Асгард уже снова устал. Стараясь перебороть боль, он ехал по горной дороге в конце кавалькады. Скоро Жискар, Дени и маленький оруженосец скрылись из виду.
Асгард повернулся к Идэйн и устало улыб­нулся.
– Поехали, давай не будем здесь останавли­ваться. А если захотим отдохнуть, выберем вон ту тропинку. Я уже вижу море сквозь деревья.
Идэйн растрогалась, видя его таким умиротворенным. С того момента, как он исповедался приходскому священнику, тамплиер выглядел по­чти счастливым. Асгард ехал впереди, Идэйн сле­довала за ним. Он свернул в сторону, и они поеха­ли по тропинке между утесами, окаймлявшими широкую, глубоко вдающуюся в берег бухту Риббл Вэй. Здесь было старое поселение викингов, ос­нованное несколько сот лет назад. Жилища дале­ко отстояли друг от друга, рассеянные по большой территории. Монастырь Сен-Сюльпис был за следующей грядой гор.
Асгард осторожно, чтобы не пострадала рана, соскользнул с коня, подошел к Идэйн и подставил ей плечо, на которое она легонько оперлась, сходя с коня.
С моря до них долетал из Ирландии западный ветерок, напоенный влагой и пахнущий зеленью. Они молча стояли, наслаждаясь покоем. Когда Идэйн повернулась к Асгарду, чтобы сказать, что им не стоит слишком отставать от своих спутни­ков, она увидела, что Асгард стоит очень близко от нее и не сводит с нее ослепительно ярких глаз, словно изучая.
Идэйн улыбнулась ему, чувствуя некоторую неловкость.
– Я знаю, что на носу у меня пятно от сажи, сэр Асгард. Вот почему ты так смотришь на меня.
Она подняла руку к лицу. Однако он поймал ее руку и удержал в своей, на которую была наде­та металлическая рукавица.
– Благородная девица, – сказал он хрип­ло, – все кончено.
Хмурясь, Идэйн смотрела на свою плененную руку, попыталась вырвать ее, но хватка его была крепкой.
– Да, наше путешествие почти окончено, вдобавок становится поздно, – согласилась она.
Идэйн огляделась, не понимая, что на него нашло. Она понимала, что он не рад концу их пу­тешествия, и надеялась, что он не попытается ее поцеловать или не выразит свое желание еще бо­лее бурно.
Идэйн подняла на него глаза, уже не пытаясь высвободить руку.
– Отведи меня к моему коню, сэр Асгард, – сказала она, – чтобы мы могли нагнать осталь­ных.
Он, казалось, не слышал Идэйн и продолжал смотреть на нее своими ясными лазурными глаза­ми, а потом зашептал, продолжая держать ее своей железной хваткой:
– Ведьма ты, или ясновидящая, или потомок странного племени ирландских демонов – для меня все едино. Зло может скрываться под краси­вой личиной. Для меня не нужно других доказа­тельств. Я сам своими глазами видел, как ты околдовала и соблазнила своим нагим телом сына Морлэ.
С минуту Идэйн не могла ничего произнести, только смотрела на Асгарда. Видя выражение его глаз, она подумала, что у него вырвется страстное признание, и потому никак не ожидала того, что последовало.
– Значит, вот о чем ты думал с той самой минуты, как мы оставили гостиницу? – спросила она. – И все это время ты оставался любезным спутником, а думал только о моем обнаженном теле?
Красивое лицо тамплиера помрачнело.
– Нет, не с той минуты, я думал об этом еще до того, как мы остановились в гостинице, я начал думать об этом гораздо раньше. Я думал об этом с той самой минуты, как увидел тебя в башне Санаха, когда понял, какими чарами и тайными ни­тями ты опутала вождя и заставила удерживать, несмотря на огромный выкуп, который я привез за тебя. А как ты сумела околдовать этого рыцаря-забияку из Честера и подчинила его себе настоль­ко, что он готов бросить вызов и своему отцу-графу и даже самому королю! Ты очаровала даже тамплиеров в их эдинбургском замке, даже монаха Калди. – Лицо его исказила болезненная грима­са. – А теперь очередь дошла и до меня. Мой великий грех в том, что я, Асгард де ля Герш, тоже не избежал твоих чар. Я понял, что и в мое сердце глубоко проник твой злой яд, без которого я не могу жить.
Внезапно он так сильно сжал ее руку, что Идэйн упала на колени. Она цеплялась за него, но ее пальцы встречали только скользкий металл его лат.
– Остановись! Не делай этого! – Идэйн рванулась, пытаясь освободиться. – Да, это зло! Это чары! Но они исходят от тебя, а не от меня! Я не виновата в том, в чем ты меня обвиняешь!
Асгард вытащил из-за пояса веревку. Держа свою жертву одной рукой, другой он пытался на­деть ей на шею веревочную петлю. Идэйн не могла поверить в происходящее. Человек, напавший на нее, был ее спутником, другом и в своей одежде тамплиера все еще вы­глядел, как ангел.
Почувствовав прикосновение жесткой веревки к своей шее, она невольно рванулась, но оказалась на земле на коленях и ладонях, и, опираясь на них, все-таки с трудом поднялась на ноги.
Прежде чем она успела повернуться и убе­жать, веревка крепко обвилась вокруг ее шеи и потянула ее обратно. Он рванул ее к себе, но она пыталась оттолкнуть его сжатыми в кулаки руками.
И в этот момент Предвидение вернулось к Идэйн, и она готова была зарыдать от облегчения.
Отпусти меня, услышал тамплиер голос. Каким бы ужасам ты ни обрек меня, твои бу­дут страшнее.
Она поняла, что он услышал, по тому, как тамплиер содрогнулся.
Но тотчас же попытался стряхнуть чары. Асгард отчаянно потянул за веревку так, что она врезалась в шею девушки. Идэйн чувствовала, как из ссадин на коже потекла кровь. Она ощути­ла мучительную боль в шее и голове и все усили­вающееся удушье. Несмотря на сопротивление, несмотря на то, что она отчаянно отбивалась, мир становился черным.
И в этот момент с тропы на спину Асгарда с рычанием бросилось какое-то существо. Тамплиер зашатался, но не выпустил веревки.
– Что! – закричал он. – Будь ты прок­лята!..
Сжимая веревку одной рукой, другую он по­пытался завести себе за спину. Но ему не удалось сбросить со спины царапающего его врага, уже вцепившегося ему в ухо и добравшегося до лица, полосовавшего его острыми ногтями. Асгард качнулся назад, потерял равновесие и потянул за собой Идэйн, пытаясь сбросить со спины напавшего на него оруженосца, вцепивше­гося в его спину, как разъяренная кошка.
Идэйн рывком подняли на ноги и как тряпич­ную куклу потащили прочь, в то время как там­плиер ревел от гнева и боли. Мир все еще оста­вался черным, и даже звуки доносились до Идэйн глухо, пока оруженосец продолжал колотить там­плиера, превосходившего его ростом и силой.
Идэйн смутно сознавала, что что-то должно было случиться, что она не может умереть подоб­ным образом. Потом Асгард вдруг осознал, что веревка выскользнула из его руки и уже обвивает его запястье.
Он вскрикнул, а Идэйн упала на колени в грязь и покатилась по дороге. Толстый маленький оруженосец не ослабил хватки. Он продолжал цепляться за плечи Асгарда и кусал его в голову и шею, молотил ногами по ребрам.
Теперь Асгард пытался избавиться не от ору­женосца или Идэйн, но от того, что еще недавно было в его руках удавкой. Теперь это больше не было веревкой – удавка превратилась в жирную серую горную гадюку, обвивавшуюся вокруг его запястья и пытавшуюся заползти в рукав его коль­чуги.
Асгард снова вскрикнул и отчаянно рванулся всем телом. Белоголовый оруженосец соскользнул с его спины и теперь стоял посередине тропинки. Идэйн сидела там, где упала, и потирала шею.
Еще не отдышавшись, она смутно думала, что, судя по пепельно-белому лицу рыцаря и его диким судорожным движениям, превыше всех ужасов на свете он боится змей. Хотя он и пытал­ся судорожным движением сбросить змею, серая тварь скользила вверх по его руке, пытаясь найти в броне незащищенное место.
– Помогите мне! – задыхаясь, кричал Ас­гард. Он продолжал пятиться, будто хотел убе­жать от пресмыкающегося, тщетно пытаясь ото­рвать от себя змею. Позади, за его спиной, воз­вышался утес, а за ним было море.
– Матерь Божия! – рыдал Асгард, взывая к Идэйн и оруженосцу. – Пощадите! Сделайте что-нибудь!
Оруженосец уселся рядом с Идэйн и стал об­лизывать пальцы, потом провел ими по своим белым волосам, приглаживая их. Он смотрел на извивающегося на краю утеса Асгарда с каким-то даже любопытством.
– Принцесса, ведь он убил бы тебя? – ос­ведомился оруженосец.
Идэйн протянула руку и погладила его по го­лове.
– Ты появился вовремя, – ответила она, поднося ладонь к горлу и ощупывая порезы и засохшую кровь там, где в ее кожу врезалась удав­ка. – Далеко отсюда до Эдинбурга?
Оруженосец только улыбнулся своей коша­чьей улыбкой.
– Ты ведь возвращаешься домой. Так не все ли равно? – Он указал на тамплиера подбород­ком. – А что с ним?
Змея уже обвилась вокруг шеи Асгарда. Он обеими руками тщетно пытался схватить ее, не дать ей проникнуть под кольчугу, но ее тело уже почти скрылось под ней. Голубые глаза тамплиера выкатились из орбит, красивое лицо было настолько обезображено страхом, что казалось по­чти безумным. Но, что самое худшее, он оказался на самом утесе, а позади него был крутой обрыв к морю.
«Что же будет с тамплиером?» – подумала Идэйн. Теперь она уже не сомневалась, что он действительно убил бы ее. Он – человек, не знавший любви, думала она, ощупывая свою рас­пухшую шею. Но Предвидение уже покинуло ее. Теперь решать должна была только она сама.
Идэйн говорила себе, что, если он столь похо­дил на страдающего ангела, возможно, его судьба и состояла в том, чтобы узнать смысл жизни, к чему столь страстно стремились все тамплиеры. И она поняла, что знает, что делать.
Идэйн со вздохом поднялась на ноги. Подо­шла к нему как раз в тот момент, когда Асгард стоял на самом краю утеса, чтобы оттащить его назад, в высокую траву. Тело тамплиера совсем обмякло, когда она схватила с него змею и швыр­нула ее в кусты.
Заглянув ему в лицо, Идэйн подумала, что едва ли он сознает, где находится. Внезапно глаза тамплиера закатились, и Идэйн подумала, что сейчас он потеряет сознание. Он был человеком огромного роста, и на мгновение ей показалось, что она не сможет удержать его от падения в море.
Она как раз собиралась окликнуть и позвать на помощь оруженосца Фомора, когда Асгард оч­нулся от обморока, чтобы, опираясь на ее плечо, сделать несколько неуверенных шагов от края бездны.
– Гадюка! – прохрипел он. – Я б-боюсь змей больше, чем самого дьявола.
– Ее больше нет. – Идэйн попыталась от­вести его еще дальше от края утеса. – Больше бояться нечего. – «Может быть, это лучше, чем убивать его?» – размышляла Идэйн. Правиль­ный ли выбор она сделала? И тут на помощь ей пришло Предвидение. Но прежде чем оно поки­нуло ее, Идэйн должна была обратиться к нему снова.
– Мне нужно сесть, – пробормотал Асгард. Ноги не держали его. Он неуклюже опустился на землю возле каких-то кустов. Поднял палец, при­стально всмотрелся в него. – Я умру, – про­шептал он. – Она меня укусила.
– Приведи наших лошадей, – обратилась Идэйн к Фомору. – Они разбрелись куда глаза глядят. А потом сходи за Дени и Жискаром. Они и не заметили, что мы отстали.
Мгновенным движением руки, на которой блес­нуло кольцо с рубином, оруженосец отбросил во­лосы с лица, схватил поводья и ускакал.
Идэйн стояла, глядя на Асгарда, который си­дел, согнувшись и закрыв лицо руками. Она не думала, что он умрет. Укус горной гадюки редко бывает смертельным.
Она с трудом втянула воздух, все еще дер­жась за горло. Идэйн радовалась, что Асгард де ля Герш не влюбился в нее по-настоящему, не­смотря на все его слова. В ее сердце было место только для одного человека – Магнуса. Но его она получить не могла. Идэйн тяжело вздохнула. Она должна ис­пользовать свой дар в последний раз.
У нее было Предвидение, что они где-то неда­леко и ответят на ее зов.

23

Похоже было, что все лю­ди, жившие к северу от бухты, уже знали о ее воз­вращении в монастырь. На следующее утро, когда небольшая кавалькада проезжала через рыбачью деревушку, жители ее выстроились шпалерами вдоль улиц, а молодые девушки вышли с охапками остролиста и лавра и поднесли их Идэйн. Это произвело впечатление на рыцарей короля Генри­ха. Они все время оборачивались в седлах, чтобы поглядеть, как крестьяне бросались к Идэйн, ок­ружали ее, желая рассказать ей новости.
– В чем дело? – спрашивал Дени.
– Ничего особенного, – отвечала Идэйн.
На самом деле новость была презабавная: в той деревушке, где накануне исповедовались Жис­кар и тамплиер, жена вождя родила тройню. Свя­щенник объявил это великим знамением изобилия и хорошего урожая и Божьим благословением гря­дущего года. Но сами крестьяне приписывали это возвращению Благословенной леди Идэйн в свой дом, монастырь Сен-Сюльпис.
Пока они ехали по дороге к монастырю, де­вушки окружали Идэйн, стараясь дотронуться до нее и получить ее благословение своим букетам из остролиста и лавра. Идэйн знала, что вечером они положат эти букеты под подушку, чтобы увидеть во сне своих суженых и детей, которые у них ро­дятся, когда они выйдут за них замуж.
Девушки, восхищаясь красотой ее распущен­ных волос, меховым плащом и уже поношенным бархатным платьем, которое Идэйн носила до сих пор, поведали ей еще новости.
Злой рыцарь Айво де Бриз, пытавшийся си­лой выдать ее замуж за виллана, был призван сво­им лордом графом Честером на войну и теперь на­ходился в авангарде войска короля Генриха, ныне сражавшегося с шотландцами. Но лучше всего то, что жена де Бриза леди Хоргита завела себе нового стюарта, который был много красивее де Бриза и в отсутствие мужа ста­рательно согревал ее постель, но зато снискал все­общую ненависть.
Идэйн так и не смогла заставить себя улыб­нуться, услышав эту историю. Хотя можно было счесть возмездием судьбы то, что после всех не­счастий, навлеченных на нее де Бризом, он ока­зался на войне, а жена его в это время наставляла ему рога с управляющим.
Девушки подбежали к оруженосцу и застави­ли его попридержать коня, пока водружали венок из остролиста на его пушистую шевелюру. Асгарду они тоже преподнесли небольшой букет из лавра. Он ехал понурым, стараясь не беспокоить укушенную змеей руку.
За все утро тамплиер не сказал Идэйн ни сло­ва. Его совершенные черты оставались спокойны­ми и бесстрастными, а лицо казалось изваянным из мрамора. Разумеется, королевские рыцари ни­чего не знали о случившемся.
Все достаточно скоро закончилось, размыш­ляла Идэйн: миссия рыцарей будет выполнена, когда они доставят ее в монастырь Сен-Сюльпис. Она ехала впереди, а Асгард и Фомор следо­вали в арьергарде. У нее не было случая как сле­дует рассмотреть выражение лица тамплиера, но, зная его, она не сомневалась, что он жестоко стра­дает из-за неудавшегося покушения на ее жизнь, столь бесславно закончившегося, и из-за того ужаса, который он испытал, когда обнаружил в руках у себя змею. Идэйн не боялась его. Теперь, когда он пришел к себя после своего припадка безумия, она считала, что он не повторит подоб­ной попытки.
Другое дело – змея. Идэйн казалось, что ужас, испытанный тамплиером, что-то надломил в нем. Должно быть, страх перед змеями он сохра­нил с детства. Она не была уверена даже теперь, что он оправился от потрясения. Плечи Асгарда опустились, блестящие глаза затуманились. Он ехал, вяло держа в руках поводья, придерживая укушенную руку другой. Теперь у него мало что осталось впереди, Идэйн знала это. То, что у него еще оставалось от веры, он утратил. А насколько понимала Идэйн, и раньше-то вера его была не слишком крепка.
Они остановились на окраине города, рядом с пивной мельника. Пока они отдыхали и ели свой обед, пришли посмеяться и полюбезничать со сво­ими кавалерами молодые девушки. Дул холодный весенний ветер. Мужчины более зрелого возраста ушли, сказав, что им надо вспахать свои поля. Женщины с грудными детьми и теми, кто уже бе­гал между столами, крича и играя в прятки, оста­лись.
К Идэйн подошел маленький оруженосец.
– Чего мы ждем, принцесса? – поинтересо­вался Фомор.
Идэйн поднялась из-за стола и стряхнула с пальцев крошки хлеба.
– Больше ждать нам нечего, – ответила она.
Вместе они подошли к коновязи, где Дени и Жискар привязали лошадей. Они или сейчас услышат ее зов, гадала Идэйн, или не услышат его вообще.
За деревней простирались болота, а за бухтой на севере тянулись отмели, покрытые серым пес­ком. Вымощенная булыжником дорога, столь древ­няя, что ее строительство приписывалось римля­нам, была доступна только во время отлива.
Приходилось ждать, пока море схлынет. На отмелях там и тут поблескивали лужицы, напол­ненные водой и усеянные бурой морской травой и обломками кораблекрушений. Наконец вода начала отступать. Первой через песчаную отмель направилась Идэйн. Она спешила добраться до монастыря Сен-Сюльпис. К тому же с детства она знала эту вымощенную камнем дорогу и могла ехать по ней, даже если она была на фут или больше покрыта водой.
Ехавшие позади и не видевшие дороги рыцари могли подумать, что Идэйн бесстрашно погнала свою лошадь прямо в бескрайнее море. Ветер тре­пал плащ Идэйн, и тот развевался позади всадни­цы, словно парус. Маленькая лошадка неуверенно ступала по мелководью, напуганная волнами. Ей, как и всем другим, казалось, что она скачет по морю. Фомор нагнал Идэйн и теперь, улыбаясь, ехал рядом.
– Вот она! – крикнула Идэйн. Лошади то­же теперь видели поднимавшуюся вверх дорогу, пролегавшую между дюнами, и резво поскакали вперед. Асгард и двое рыцарей, ехавших позади, казалось, направляли своих лошадей через огром­ное пространство бухты.
Монастырь Сен-Сюльпис был таким же древним, как и дорога. Бытовала легенда, что он был построен на месте древнеримской виллы, от кото­рой сохранились внешняя стена, двор и черепич­ная кровля. Монастырь стоял на холме в роще чахлых сосен, искривленных ветром. Дорога начи­налась прямо от его ворот, а перед воротами стоя­ла повозка Милы. Рядом с ней Идэйн увидела Тайроса и других мужчин и женщин, пасших не­большой табун лошадей и мулов.
Идэйн направила свою лошадь прямо к ним. С повозки тут же спрыгнула молодая девушка и, блестя глазами, бросилась к ним.
– Он не поедет со мной! – воскликнула Мила. – Знаю, что не поедет!
– Поедет, – печально улыбнувшись, успо­коила ее Идэйн.
Здесь был конец их пути – ворота монасты­ря, где все началось в тот день, когда Айво де Бриз и его рыцари силой увезли ее отсюда.
– Он любит тебя, – тихонько сказала Идэйн, наклоняясь к девушке, – с той минуты, как дал тебе хлеб на дороге в Эдинбург. Помнишь?
– Откуда ты знаешь? Как тебе удалось за­ставить нас приехать сюда? – пронзительно крикнула молодая цыганка. – Тайрос сказал, что слышал голоса.
Мила подошла к Асгарду и подняла на него глаза.
– Правда то, что сказали нам тамплиеры, когда заплатили за то, чтобы мы увезли ее? – спросила Мила. – Что эта женщина – ведьма?
Но голубые глаза Асгарда, остановившиеся на ней, были неподвижны, взгляд казался застывшим.
– Цыганочка на дороге к замку? – Выражение его красивого лица оставалось недоверчивым. – Да, я помню тебя, – наконец медленно сказал он. – Я помню еще и другое время, когда я лежал раненый, а ты была той самой Милой, что заботилась обо мне.
Фомор рассмеялся, пришпорил лошадь, резко поскакал к Асгарду и нахлобучил на него цыган­скую шляпу.
– Теперь ты больше не тамплиер, – объ­явил он, – теперь ты цыганский барон!
Шляпа, которую когда-то носил и Магнус, сползла Асгарду на глаза, но он, казалось, не за­мечал этого. Асгард перегнулся с седла, показы­вая Миле свою руку.
– Меня укусила змея, – сообщил он ей взволнованно, – ядовитая змея. Она укусила меня несколько раз.
Мила схватила его руку, не опуская глаз и не отрывая взгляда от его лица.
– Я позабочусь о тебе, – торжественно за­явила она и страстно поцеловала его ладонь, по­том каждый палец. – Ты всегда был моим, ты никогда не принадлежал ей, любимый!
Осмелев, девушка попыталась стащить его с седла.
– Пойдем, я полечу тебя, я исцелю твою ра­ну, нанесенную этой злой змеей, и на этот раз ведьмы не будет рядом и она не станет вмеши­ваться!
Подъехали Жискар и Дени. При виде цыган­ской девушки, стаскивающей тамплиера с седла, глаза их округлились от изумления.
– Сэр Асгард, – начал было увещевать его Дени. – Эти цыгане…
Но тот не слушал своего спутника. Асгард спешился и направился к цыганской повозке, ведя лошадь в поводу. Цыганочка льнула к нему.
– Ты очень хорошенькая, – услышали они его слова, обращенные к Миле.
Вслед за ними к южной дороге направлялись и остальные цыгане верхом на лошадях и мулах.
Жискар повернулся к Идэйн, чрезвычайно удивленный.
– Благородная девица, мы не можем…
– Нет, все в порядке. Что мы можем сде­лать? Он нарушил почти все свои обеты, – отве­тила Идэйн, высвободила ноги из стремян и спрыгнула на землю.
Повозка Милы загромыхала по дороге к мо­рю. Асгард привязал своего коня к задку, а сам сел рядом с девушкой, что-то говоря ей очень се­рьезным тоном.
«Он никогда прежде не говорил так со мной, – подумала цыганка. – Он даже забыл попрощать­ся со своими спутниками».
Фомор с гиканьем пришпорил своего коня и помчался вслед за цыганами.
Я вернусь! – донеслось до Идэйн. Идэйн вздохнула. Она и так это знала, он мог бы и не го­ворить.
Она подошла к королевским рыцарям, чтобы поблагодарить их и пожелать доброго пути. Жис­кару она отдала свою лошадку и попросила про­дать ее в Эдинбурге, а вырученные деньги разде­лить между собой. К ее удивлению, оба рыцаря заплакали.
– О благородная девица, – сказал Жис­кар, – ты слишком молода и прекрасна, чтобы выбрать своим уделом монастырь! Не обращай внимания на цыган, которые зовут тебя ведьмой. Они неблагодарный сброд. Хотя я и бедный ры­царь, но…
– Нет, – торопливо ответила Идэйн, боясь продолжения. Бедный славный Жискар! Она не хотела унижать его отказом, что бы он ни предло­жил ей. – Не беспокойтесь за меня. Я делаю это со всей охотой. Кроме того, монастырь – мой дом. Меня здесь вырастили.
Дени снял свой шлем и проникновенно сказал:
– Позволь нам остаться и прислуживать те­бе, потому что мы оба полюбили тебя всем серд­цем. – И он снова заплакал.
Силы небесные! Она должна как можно ско­рее расстаться с ними! Идэйн не представляла, что такие суровые мужчины могут плакать, как дети.
– Что делать добрым сестрам с такими, как вы, красивыми молодыми рыцарями? – нежно пожурила их она. – Вы вызвали бы среди них такое смущение, что они никогда бы от него не оправились.
Идэйн попыталась рассмеяться, чтобы успо­коить рыцарей, однако продолжала пятиться к воротам монастыря. Достигнув их, она дернула за веревку, и звуки колокола огласили монастырский двор. На склоне холма под ними Идэйн могла различить повозки цыган, направлявшихся к мо­рю. За ними следовала повозка с Асгардом и Ми­лой, а чуть дальше ехал Фомор.
Отворила привратница, сестра Констанция. Сначала она открыла маленькое окошечко в воро­тах, чтобы узнать, кто прибыл.
– Нам сообщили, что ты едешь, – только и сказала она, но Идэйн уловила радость в ее го­лосе.
Идэйн услышала, как отодвигается крепкий засов. Распахнулись тяжелые деревянные двери.
И Идэйн со вздохом вступила в свою оби­тель.

24

Король Англии очень из­менился, в этом не было никаких сомнений.
В июле король Генрих принес публичное по­каяние по эдикту Папы. Он прошествовал боси­ком, одетый в мешковину, до Вестминстерского собора, чтобы показать глубину своего раскаяния и получить отпущение грехов за свою вину в смер­ти Томаса Бекета. Несколькими неделями позже Уильям Лев, король Шотландии, был захвачен анг­лийскими войсками в Эйлнуорте, и на этом при­граничная война закончилась.
Командор отделения тамплиеров в Эдинбурге наблюдал, как король шел через двор замка к Белой башне, направляясь на их встречу, и подумал, что теперь груз грехов больше не давит на королевские плечи. Генрих считал, что все несчастья, сопутствовавшие его правлению, остались в прошлом: убийство архиепископа Бекета, смерть его сына принца Генри, молодого короля-соправителя, не говоря уж о меньшем несчастье – войне с Шотландией.
Но по тому, как выглядел король Генрих, по сутулости его плеч, по тому, каким изможденным казалось его лицо, можно было судить, что на са­мом деле это далеко не так.
Конечно, командор считал, что его долг – скорбеть и сочувствовать Генриху Плантагенету, потому что он много перестрадал. Король был ис­кренне привязан к своим непутевым детям, а над­менный Бекет был его ближайшим другом. Когда король сболтнул в сердцах о Бекете, то никак не ожидал, и это в общем-то было общепризнанно, что его слова будут восприняты буквально. Но на­родное мнение по всей Британии было таково, что короля считали в какой-то мере причиной обеих этих трагедий.
Если бы во время одной из своих попоек ко­роль Генрих не кричал: «Неужто никто не ото­мстит за обиды, которые я претерпел от этого смутьяна-попа?» – то четверо из его придворных рыцарей не ринулись бы тотчас в собор убивать архиепископа Бекета. Злые слова короля, произ­несенные им в пьяном виде, имели последствия, которым суждено преследовать его всю жизнь.
Что же до смерти его старшего сына, последо­вавшей в результате болезни, то и тут все были настроены против короля. Было неразумно с его стороны короновать мальчика как соправителя. Никто не ожидал, что король поделится с ним властью. Все прекрасно знали коварство короля Генриха. Старая королева Элинор, имевшая соб­ственное королевство Аквитанию, убедилась в этом на горьком опыте. Теперь она пребывала в заточении Бог знает где, а прежние ее владения в Аквитании стали вотчиной Генриха.
И теперь, думал командор, наблюдая, как ко­роль в сопровождении эскорта входит в башню, можно надеяться, что хоть какой-то мир и покой снизойдут на душу и сердце этого беспокойного правителя. Но, конечно, из всех злоключений больше всего короля подкосила смерть его стар­шего сына. Генрих Плантагенет мог пережить по­терю Бекета и отчужденность с королевой Эли­нор, но так и не мог вынести бесконечных на­скоков своих мятежных принцев. Однако смерть молодого короля принца Генри ожесточила, иссу­шила и состарила Генриха Второго.
Командор услышал шаги на лестнице и приго­товился встречать гостей. Ему не раз напоминали, что для этой встречи с королем и ее успеха ему должна сопутствовать удача. Его предупреждали, что Генрих стал более непредсказуемым и желч­ным, чем всегда.
Рыцарь широко распахнул деревянную дверь. Король в изысканном одеянии из красного барха­та, отделанном мехом горностая, вошел в анфиладу комнат. За ним следовали несколько цистерианских монахов-писцов и элегантный Джилберт Фолиот, епископ Лондонский и один из главных советников короля.
Командор тотчас опустился на одно колено и склонил голову. Нечесаный, с воспаленными крас­ными глазами, Генрих прошел мимо него, взял из буфета кувшин с вином и чашу и налил себе. Судя по красноте его лица, король сегодня начал пить рано.
– Что это? – спросил он епископа Лондон­ского, рухнув на стул. – Тамплиер? Это тот, что обратился к нам с петицией?
Епископ Лондонский склонился к его уху и напомнил:
– Это Жэрве де Бонриво, ваше величество, командор эдинбургского отделения ордена Бед­ных Рыцарей Храма Соломонова в Эдинбурге. Он смиренно просит вашего внимания в связи с неотложным и важным делом, касающимся одного из братьев этого ордена.
Король повернулся и разглядывал тамплиера довольно долго.
– Иисусе! Ах да, эта девушка! – сказал он наконец. – Действительно, ее забыть нелегко. Я видел петицию, Джилберт. Все же принеси ее мне.
Епископ сделал знак одному из писцов, уже копавшемуся среди бумаг в поисках нужной. Ген­рих смотрел на Бонриво налитыми кровью глаза­ми, продолжая пить, пока не опустошил чашу.
Потом сделал нетерпеливый знак командору эдинбургских тамплиеров подняться.
– Скажи мне, сэр Жэрве, – обратился он к командору, – почему вы хотите заполучить деви­цу теперь, когда она по моему приказу вернулась в монастырь Сен-Сюльпис?
Епископ нашел и подал королю бумагу, кото­рую тот взял, но читать не стал, а держал в руке, помахивая ею.
Командор тамплиеров облизал губы. Писцы эдинбургского отделения ордена тамплиеров под­готовили речь, в которой были отражены самые важные пункты просьбы тамплиеров и обоснова­ние их желания возвратить себе девицу. Тамплиер понимал, что эти длинные рассуждения могли вы­звать приступ гнева непредсказуемого короля Генриха.
«Держись главного, – уговаривал он себя, – держись сути».
– Мы смиренно молим вас вернуть ее нам, ваше величество, – сказал он, – потому что она околдовала одного из наших самых достойных братьев, которого вы и сами знаете. Того, кто со­провождал ее по вашему приказу в Сен-Сюль­пис, – сэра Асгарда де ля Герша.
Король принял от одного из рыцарей очеред­ную чашу вина.
– Околдовала? Как это ей удалось сделать? Девушка с весны находится в монастыре.
Командор огляделся по сторонам, собираясь с мыслями. Он не ошибся: настроение короля было капризным и изменчивым.
– У нас есть причина считать, что с тех пор случились ужасные вещи, – ответил коман­дор. – Именно не кто иной, как сэр Асгард, ваше величество, сопровождал девицу Идэйн в ее монастырь. Но с тех пор, как он выполнил свою миссию, наш брат прискорбно пренебрегает свои­ми обязанностями, которые дотоле он выполнял, вызывая у всех нас величайшее восхищение, и не только у ближних, но и у всех, кто его знал. Те­перь же он следует проклятым путем Сатаны. Увы, сэр Асгард отринул свои обеты и скитается по диким холмам Шотландии с бандой бродяг и воров, известных под прозвищем «египтян», и ведет беспорядочную и греховную жизнь. Гово­рят, что это молодая ведьма призвала этих демо­нов, когда он доставил ее к воротам монастыря, и отправила бедного де ля Герша скитаться с ними.
Король поставил чашу с вином на стол и уста­вился на тамплиера.
– Де ля Герш, этот высокородный и достой­ный рыцарь, скитается с бандой цыган?
Тамплиер кивнул, и король повернулся на стуле, ища глазами епископа Лондонского.
– Это правда, Джилберт? Ты веришь, что девушка околдовала де ля Герша настолько, что он впал в безумие?
Епископ прочистил горло.
– Ходит много слухов, ваше величество, много сплетен, несмотря на то, что девица, о кото­рой мы говорим, скрыта теперь за высокими мо­настырскими стенами. Прибавьте к этому нашу озабоченность в епископальной канцелярии Лон­дона случаями колдовства.
– В канцелярии? Мне не говорили об этом. – Лицо короля приняло озабоченное выражение. Он сморщился. – И что же вам известно о колдов­стве?
Командор сделал шаг вперед, но первым заго­ворил епископ Лондонский:
– Говорят, ваше величество, что она яснови­дящая и обладает властью околдовывать.
Джилберт Фолиот проявил скромность: ему было все известно о встрече короля с этой стран­ной девицей несколько месяцев назад. И о том, что она сообщила королю Генриху весть о смерти сына, и о том, как эта весть подкосила короля.
– Если по великой милости вашего величест­ва, – подал голос командор, – девица будет нам возвращена, ее отвезут в Париж, где она будет подвергнута допросу, и все мы узнаем тогда, справедливы слухи и сплетни о ней или нет. Мы сможем доказать их справедливость или опроверг­нуть их раз и навсегда. Поэтому мы уже послали братьев-тамплиеров разыскать Асгарда де ля Герша с наказом ему вернуться. Я осмелюсь пере­дать вашему величеству мнение Великого магистра о том, что, если нам будет дозволено забрать девицу Идэйн из монастыря Сен-Сюльпис, где она практикует свое чародейство, и отправить ее в Париж, наш брат де ля Герш последует за нею.
– Практикует свое беззаконное чародейст­во? – Король вопросительно поднял брови. По выражению его лица ясно было, что не тамплиерам решать вопрос о чародействе и колдовстве и уж во всяком случае не в королевстве Генриха Плантагенета. – Но вы утверждаете, что ваше чародейство законно, не так ли? Особенно в Па­риже, где вы организуете процесс, приговорите ее и сожжете на костре?
Командор сжался и окаменел, а король про­должал:
– И вне всякого сомнения, что и благородно­го дворянина де ля Герша вы сожжете тоже. Это не делает чести вам как поборникам дела Христо­ва и носителям христианского милосердия и боже­ственного всепрощения, господин рыцарь.
Тамплиер бросил взгляд на епископа, но тот не изъявил желания помочь.
– Ваше величество, мне… мне говорили, что внушенное Сатаной бесовство может быть проще­но только господом Богом, – запинаясь, ответил он. – Конечно, процесс по делу этой девицы и ее допрос будут держать в тайне. Таков обычай там­плиеров.
Острые выпуклые голубые глаза Генриха вни­мательно изучали командора. Ему не нравилось, что тамплиеры опутали все его королевство свои­ми цепкими щупальцами, которые, как королю иногда казалось, протянулись по всей Европе и обуздать которые было не под силу ни духовной, ни светской власти.
С другой стороны, если он не отдаст им эту девицу и де ля Герша, Джилберт Фолиот и его клирики – король был готов побиться об заклад, уготовят им не лучшую участь. Тамплиеры обеспечили свое положение в Англии займами в коро­левскую казну. Трудно отказать в любезности одному из богатейших и могущественнейших рос­товщиков Англии. Но, кроме того, Генрих Второй понимал положение тамплиеров, столкнувшихся с отступничеством одного из своих братьев, а о та­ком доводилось услышать редко. И затруднение рыцарей Храма было очевидным.
И, думал Генрих, наблюдая за коленопрекло­ненным командором, у них нет способа вернуть заблудшую овцу в свое лоно иначе, как пленив ведьму, околдовавшую его. Возможно, они счита­ли, что если девицу заточить в Париже, то ее де­монические силы заставят де ля Герша последо­вать за ней.
Король знал, как ненавистна была им сама мысль обращаться за помощью к нему. Генрих ясно читал это на лице командора. Но девушка была его подданной, и потому они нуждались в его позволении.
Все это время Джилберт Фолиот что-то на­шептывал на ухо то одному, то другому епископу Англии, и епископы вслух выражали серьезную обеспокоенность по поводу предполагаемого ведьмовства девушки и вызванных этим слухов, рас­пространившихся столь широко. Отцы церкви были особенно озабочены бытующим в народе мнением, что девушка была одновременно и волшебницей, и святой. Такая мысль была как невозможной, так и опасной. Недостаточно оставить ее доживать свою жизнь в таком отдаленном месте, как монастырь Сен-Сюльпис, потому что слишком уж много по­клонников захотели бы увидеть ее.
– Перестаньте! – прикрикнул на них Ген­рих, отмахнувшись от своего советника.
Пожав плечами, Джилберт Фолиот выпря­мился во весь рост. Подошел рыцарь и вновь на­полнил чашу короля.
Генрих сидел, опустив глаза в чашу с вином и представляя золотоволосую девушку. Иисусе, что за дьявольская была эта ночь! Он был полупьян и ничего не мог поделать.
Король вспоминал, как она выглядела. Де­вушка казалась погруженной в себя, далекой, се­рьезной, и ее изумрудные глаза сверкали в свете камина, как драгоценные камни. Он не ожидал, что она так прекрасна, столь желанна и телом, и лицом. И в голову ему пришли обычные для него мысли, как он уложит ее к себе в постель после того, как с предсказаниями судьбы будет поконче­но. А потом какой-то ей одной ведомой силой она сумела полностью изгнать эти мысли из его голо­вы, и это было очень мудро.
Он помнил также, что она пользовалась своим даром, не ведая того, что это, и говорила все, что могла угадать в будущем, не хитря, совершенно естественно. И он понимал, что только так она и может угадывать судьбу. К тому же ему казалось, что она мало что знала о своем особом даре или почему он был ей дан.
И уж, конечно, она не сделала ни малейшей попытки «околдовать» его, а тамплиеры обвиняют ее именно в этом. Генрих сомневался, что эти воинственные монахи, постоянно заигрывающие с оккультными науками в своих парижских подзе­мельях, понимают, что означает это слово – «кол­довство».
Потом королю снова представился тот ужас­ный момент, когда он увидел, как с ее руки и шах­матной фигурки из слоновой кости, которую она сжимала в кулачке, закапала кровь.
Генри!
Боже мой! Этот вопль по утраченному сыну все еще отдавался болью в его сердце!
Внезапно король накрыл лицо дрожащей ру­кой и застонал. Боже всемогущий! Как он мог сказать, что это прекрасное дитя с золотистыми волосами и кожей могло причинить ему такую ве­ликую печаль? Он сидел с ней за столом и задавал ей вопросы, провоцируя ее показать свой «та­лант». Как и хотел, он увидел и узнал все.
Она сказала, что шотландский лев будет ле­жать у его ног. Так и случилось: король Уильям Лев побежден и взят в плен. Он стал узником ко­роля Генриха. Что же касается размолвки с Па­пой Римским из-за убийства архиепископа, то он принес публичное покаяние, мучительное для не­го, и считал, что Бекет, черт бы его побрал, удов­летворен, где бы он там ни был.
И точно, как она и сказала, когда он допыты­вался у нее и разжал ее руку с истекающим кро­вью конем, что его возлюбленный старший сын Генри действительно мертв. А теперь сторонники молодого принца, а их было немало, ненавидели его.
Все, что она сказала, сбылось, говорил себе Генрих. И даже в ужасный момент откровения он был уверен, что она всего лишь средство, которое использовал вестник смерти, чтобы облечь эту весть в слова.
Матерь Божия! Кто может осудить его за то, что он отослал девушку? Он надеялся, что никог­да больше ее не увидит. Он не испытывал жажды мести, только печаль.
– Ваше величество, – обратился к нему Джилберт Фолиот, – поговорите со мной. – Епископ поспешно сделал знак рыцарю с кувши­ном вина. – Все ли с вами в порядке?
А теперь, говорил себе Генрих, тамплиеры хо­тят заполучить ее, считая, что она стала причиной отступничества и падения де ля Герша. А англий­ские епископы, всегда готовые найти корень зла, особенно если речь идет о красивой молодой жен­щине, были бы счастливы предать ее церковному суду и устроить в Йорке дознание и процесс.
Внезапно король поднялся с места.
– Я отдам ее вам, – сказал он.
Пока изумленный Фолиот смотрел на него, Генрих передал петицию тамплиеров одному из писцов.
– Ее привезут в ваше отделение в Эдинбур­ге. Я сам назначу рыцаря, который это сдела­ет, – сказал он тамплиеру. – Это будет один из моих рыцарей, происхождение, семья и благород­ство которого таковы, что, клянусь честью, он не поддастся никаким колдовским чарам этой ведь­мы. Джилберт, – обратился он к епископу, – куда ты его поместил? Пошли за смотрителем и тюремным надзирателем. Сейчас мы найдем нашего несравненного рыцаря и сообщим ему эту весть.

Магнус пребывал в забытьи, поэтому с тру­дом, нетвердо держась на ногах, поднялся, услышав поворот ключа в замке, и попытался привести в порядок свою помятую одежду.
В тусклом свете, освещавшем нижнюю часть донжона, он сначала не мог разглядеть фигуру, стоявшую в дверях, заметил только, что фигура эта была приземистой, плотно сбитой, и держался пришедший с вызывающей самоуверенностью. Магнус также обратил внимание на цвет его во­лос – они казались светло-рыжими, тусклыми, почти выцветшими.
Позади этого человека стоял тюремщик вмес­те со смотрителем и двумя приставами. Магнус не мог отвести от них глаз.
«Иисусе! – подумал он. – Да ведь это сам король!»
– Ваше величество! – Это было все, что он сумел вымолвить. Магнус тотчас опустился на одно колено на каменный пол камеры, покрытый соломой, и склонил голову.
Король Генрих стоял над ним, уперев руки в бока.
– Так вот куда упек тебя отец, – заметил он и огляделся по сторонам. – Здесь только ты? И без цепей? Если бы ты был моим сыном, паре­нек, я бы не стал с тобой так церемониться.
– Да, ваше величество. – Магнус все еще пытался изгнать из своего голоса остатки сна.
– Я так понимаю, – продолжал король Ген­рих, – что ты по-прежнему отказываешься обру­читься с дочерью Кинчестера?
Король зашагал взад и вперед по узкой каме­ре, оглядывая постель из соломы, деревянный стол и единственный стул.
– Бедная девица! Для нее это такое униже­ние!
Магнус отлично знал, что это не так.
– Она любит моего брата Роберта, ваше величество, – прохрипел он. – И чувство это взаимное.
Генрих посмотрел на него из-под рыжеватых бровей.
– Твой отец мне этого не говорил.
Магнус осмелился поднять глаза:
– Мой отец, ваше величество, обладает железной волей. Он не стал бы вам говорить, потому что хочет, чтобы я поступил так, как желает он.
– Гм. – Король отвернулся от Магнуса и заложил руки за спину. – И поэтому последние несколько недель ты просидел в заточении, предпочитая оставаться в тюрьме, нежели покорится воле отца и моей.
Прежде чем Магнус смог ответить, король заговорил снова:
– Ты ведь знал моего сына принца Генри которого называли Молодым Королем?
Магнус поколебался, глядя на приставов поверх головы короля и на тюремщика, стоявшего в дверях. На их лицах не отражалось ничего. Но никто никогда не знал, что может произойти при упоминании имени принца Генри. Ходили слухи, что у короля все еще случались приступы необу­зданной ярости, когда он начинал бушевать, или же лил безутешные слезы.
– С детства, ваше величество, – осторожно ответил Магнус. – Когда нас посвятили в рыца­ри, мы оба участвовали в турнире в Норман­дии – в Фалэзе и Кутансе.
Король остановился у стола и, казалось, о чем-то задумался, водя пальцем по поверхности стола.
– Итак, ты не поддержал моего сына? Магнус стал еще более осторожным:
– Нет, государь, да пребудут мертвые в ми­ре. Мой отец и я поддерживали вас, как и все вер­ноподданные англичане.
Он заметил, как вздохнул король.
– Из него вышел бы для Англии добрый ко­роль, – тихо сказал Генрих. – Но, как ты зна­ешь, судьба распорядилась иначе. Подумать толь­ко! Молодой прекрасный мужчина в расцвете сил унесен кишечной болезнью! Это не…
Генрих умолк и отвернулся.
– А теперь, юный фитц Джулиан, – сказал он уже совсем другим голосом, – у меня для тебя есть нечто повеселее. Раз уж ты хочешь отделать­ся от этой помолвки, я даю тебе шанс заслужить это. Тамплиеры обратились ко мне с петицией по поводу девицы Идэйн, обвинив ее в том, что она околдовала своими чарами их самого достойного рыцаря Асгарда де ля Герша и свела его с ума. Теперь этот тамплиер стал предводителем банды цыган, слоняющихся по дорогам Шотландии, и называет себя их королем.
Снова наступила пауза. Потом Магнус разразился смехом.
Король с изумлением посмотрел на него.
– Я вижу, ты находишь состояние де ля Гер­ша смешным?
– Нет, государь. – Магнус с усилием овла­дел собой, лицо его стало серьезным. – Для гор­дости де ля Герша это было бы самым ужасным. Могу поклясться в этом.
Король долго выжидал, хмуро глядя на Маг­нуса, потом продолжил свою речь:
– Тамплиеры в своей петиции требуют, что­бы девушку доставили им в Эдинбург, а потом они собираются отослать ее в Париж Великому магистру и начать против нее процесс. Тамплиеры считают, что девушка настолько околдовала де ля Герша, что он последует за ней туда.
Король рухнул на деревянный стул и устало потер лицо.
– Так как ты не поддашься ее чарам, сэр Магнус, – продолжал он, с трудом выговаривая слова скрипучим голосом, – я посылаю именно тебя привезти ее в Эдинбург и передать там там­плиерам.
Магнусу показалось, что пол уходит у него из-под ног. Он прислонился к стене камеры.
– Государь, – сказал Магнус, придя нако­нец в себя и овладев голосом, – простите меня за то, что я собираюсь вам сказать, но я не могу ут­верждать, что на меня не действуют ее чары. Я знаю эту девушку…
– Мне так и сказали, – сухо заметил ко­роль.
– Она вовсе не ведьма! – Магнус умолк, чувствуя, что обливается потом: только теперь он начал осознавать меру королевского наказания. – Ах, ваше величество, она не виновата в том, в чем обвиняют ее невежественные люди, – выпалил он, – я готов в этом поклясться! Что же касается де ля Герша, то он никем не околдован, кроме как самим собой. Умоляю вас…
– Ба! – король Генрих порывисто вскочил, и люди, стоявшие у дверей, попятились от не­го. – Я уже сказал тамплиерам, что выберу ры­царя, чья доблесть и честь сделают его нечувстви­тельным к любому колдовству этой ведьмы. Я сказал, что это рыцарь из моего окружения, способный сделать то, чего не сумел де ля Герш! Наконец-то у меня есть что ответить этим само­довольным меченосцам, этим мерзким монахам! Пойдем! – приказал король. – Бери свои вещи и следуй за мой. Ты свободен.
Свободен? Да он в ловушке!
– Не могу! – выкрикнул Магнус хриплым, как карканье, голосом. – Простите меня, госу­дарь, – сказал он уставившемуся на него в недо­умении королю, – но не просите меня возвратить девушку тамплиерам и тем самым обречь ее на верную смерть!
Лицо короля исказилось от гнева.
– Помни о своей чести! – воскликнул Ген­рих. – Я говорю не только о твоей чести, фитц Джулиан, но и о чести твоего отца, а эта честь священна. Подумай о ней. Уинчестера и так-то нелегко умиротворить: и он, и твой отец целые недели страдают, выслушивая вопли твоего брата, кричащего о своей неуместной страсти, и угрозы девицы покончить с собой, если ее не отдадут за него. А ты в это время уютно греешь свой зад в моей тюрьме. – Генрих Плантагенет направился к двери. – Да, теперь тебе решать, как искупить свою вину!
Когда король уже дошел до двери, где стояли сопровождавшие его тюремщик и приставы, он обернулся и крикнул, указывая рукой на место на полу:
– На колени, сэр Магнус, и благодари меня! Король ждал, и Магнус медленно опустился на пол – лицо его пылало от гнева.
– Только когда ты доставишь девицу там­плиерам в Эдинбург, и только тогда, я прощу тебе бесчестье глумления над моими желаниями и от­каз от достойной помолвки!

25

Приближаясь к песчаному берегу, растянувшемуся на север от деревушки, они услышали пение. Магнус решил, что поет ка­кой-нибудь рыбак в своей лодке, потому что ту­ман был густым и рассмотреть сквозь него что-нибудь было трудно. Он не мог разобрать слов: петь мог как мужчина, так и женщина, но мелодия была завораживающе жалобная, колдовски пе­чальная. И, как всегда в этих краях, слова этого языка Магнус не понимал.
С минуту рыцари эскорта вслушивались в пение, потом съежились и принялись осенять себя крестным знамением. Никто из них прежде не бывал в этих краях, но они, конечно, слышали о русалках и привидениях. Не говоря уж о воин­ственных бандах, все еще промышлявших к югу от шотландской границы, несмотря на то, что мир был заключен.
Из-за тумана все казалось призрачным и жут­коватым. Как только они добрались до древней римской дороги, рыцари принялись с опаской ог­лядываться вокруг. Один из них испуганно вздрог­нул, когда рядом в воде плеснула рыба.
– Едем, это поет одинокий рыбак, – успо­коил их Магнус. – И уж, конечно, смертный, а не дух и не фея. Бухта мелководная, и эти люди не заплывают в нее просто из-за плохой погоды.
Они взяли провожатым мальчика из деревни, потому что без него рыцари не решились бы ехать по вымощенной камнем дороге, покрытой водой: прилив еще не отступил, и потому дороги не было видно.
– Скажи, когда начнется отлив? – спросил Магнус мальчугана.
Туман был таким густым, что слова прозвуча­ли глухо.
– Отлив начнется через час, – ответил мальчик. В плотной белизне тумана он казался всего лишь тенью, ехавшей на муле впереди них. – Чтобы вернуться, вам придется дождаться следу­ющего отлива, а он будет только утром.
– Иисусе сладчайший, – пробормотал один из рыцарей достаточно громко, чтобы Магнус мог его услышать, – сделай так, чтобы это произо­шло. Я предпочел бы сегодня спать на голых кам­нях или в грязи, чем возвращаться этой же доро­гой назад, если не будет ярко светить солнце!
– Не волнуйся, – сказал ему Магнус – в монастыре есть гостиница и добрая еда. Мы не поедем этой дорогой до утра.
Он пришпорил коня, чтобы поравняться с мальчиком-проводником, потому что и сам чувст­вовал себя не в своей тарелке, но храбрился. По­глядев на воду, бурлившую на камнях и скрывав­шую древнюю дорогу, Магнус подумал, что ему так же грустно, как и тому, кто пел ту жалобную песню, доносившуюся, казалось, откуда-то из воды.
После двух дней и ночей бешеной скачки го­лова его была полна невероятных и отчаянных пла­нов, хотя Магнус и понимал, что ни один из них неосуществим.
Господь милосердный! – хотелось ему крик­нуть во весь голос. Ведь он ее любил! Она была его жизнью! Теперь он это знал. Ему пришлось провести долгие недели в тюрьме за неповинове­ние отцу и королю, чтобы окончательно понять это.
А теперь Магнус решил, что никакая сила на свете не сможет заставить его вернуть Идэйн там­плиерам, чтобы они увезли ее в Париж и там воз­будили против нее процесс.
С другой стороны, подумал он, охваченный внезапным приступом отчаяния, король ведь не оставил ему выбора! Как мог он обречь свою семью на вечный позор, нарушив свои рыцарские кля­твы? Все, кто знал короля Генриха, слышал и о его дьявольской мстительности. Разве он не пока­зал ее в деле с архиепископом Томасом Бекетом?
Впрочем, был и еще один план. Он может увезти Идэйн из монастыря и отправиться с ней в Норвегию или на Оркнейские острова. Но, посту­пив так, он погубил бы навеки отца, мать, сестер и братьев. Король уничтожил бы всю семью фитц Джулианов, заточил бы их в темницу, разорил, обрек на нищенство на большой дороге.
И в эту минуту размышления его были пре­рваны, потому что лошади свернули с полузатоп­ленной дороги и рысью поскакали по берегу моря. Радуясь тому, что под ногами их больше нет воды, кони трясли гривами и резво поднимались к монастырю по склону холма, через сосновую ро­щу. И лошади в этом были не одиноки: за спиной Магнус слышал вздохи облегчения своих рыца­рей.
Он повернулся в седле.
– Останьтесь здесь, – сказал им Маг­нус, – потому что мы остановимся в монастыре на ночь. Расседлайте лошадей, а я договорюсь, чтобы нам предоставили конюшни и конюхов, а также устроили на ночлег.
Магнус спешился и передал поводья одному из своих спутников. Потом подошел к воротам чтобы позвонить в колокол и вызвать сестру-привратницу. Водянистое солнце пыталось прорваться сквозь туман над холмом. Стаи птиц, гнездившихся на дубах и буках, приветствовали его появление оживленным щебетом. Было еще тепло, хотя близился уже Праздник Всех Святых. Яблоневый сад на гребне холма все еще поражал обилием неснятых плодов, отягощавших ветви.
В тяжелых деревянных воротах отворилась небольшая дверца. На Магнуса смотрели синие глаза с круглого лица из-под монашеского плата.
– Магнус фитц Джулиан, – назвал он себя чувствуя, как сердце в груди сжалось в тяжелый как камень, комок. – По поручению его вeличества короля Генриха Второго с делом к аббатисе Клотильде. Я прибыл, чтобы забрать из монастыря одну из служительниц Божьих.
В руке Магнус держал бумагу с королевской печатью. Он поднял ее, чтобы монахиня могла увидеть.
Голова ее оставалась неподвижной, двигались только глаза, чтобы увидеть сложенный пергамент с красными печатями и шнурами.
– Мы знаем о вашей миссии, – сказала сестра-привратница, – нет смысла впускать вас внутрь. Сестры и аббатиса Клотильда пошли к мессе помолиться Господу, чтобы он явил нам чудо и избавил нас от величайшего несчастья, постигшего нас по вашей вине.
На мгновение она умолкла, губы ее дрожали.
– Оставайтесь снаружи. Ту, кого вы ищете, вы найдете позади гостиницы и конюшен в огоро­де возле фруктового сада. Идите туда вдоль стены.
Маленькая дверца хлопнула.
Магнус огляделся. Лондонские рыцари вели своих лошадей к соснам, чтобы расседлать и при­вязать их. Двое из них сняли шлемы и сидели на земле, подпирая головы руками, отдыхая после путешествия по вымощенной камнем дороге, скры­той под водой. Магнус пошел вдоль стены монас­тыря, как ему было указано монахиней.
Даже после долгих дней размышлений, пол­ных мучительной боли, Магнус не знал, что сде­лает. Он знал только, что никогда не вернет пре­красную золотоволосую Идэйн тамплиерам, кото­рые, как он знал, будут пытать ее, а потом казнят, хотя верность чести и королю требовала именно этого. Он не мог бежать с ней вместе, потому что Генрих Плантагенет в этом случае выместил бы свой гнев на его семье и сделал бы это самым ужасным образом.
Наконец Магнус решил отказаться от всех ва­риантов, кроме последнего, самого страшного. Изнемогая от смертной муки, он решил, что убьет сначала ее, а потом себя.
Конечно, их смерть здесь, в монастыре, будет упреком жестокой судьбе, которую король угото­вил двоим ни в чем не повинным молодым влюбленным, единственным грехом которых было их желание оставаться вместе!
Магнус с трудом мог вынести мысль об этом. Жить, то есть бежать вместе и пребывать в счастье и блаженстве в месте, где их никто бы не смог найти, – это только прекрасная мечта. Но мечта эта могла заставить действовать скорого на расправу мстительного короля, вызвать крушение отца графа де Морлэ и всей его семьи, включая Роберта, Ричарда и всех сестер.
Магнус молча застонал. Если бы они это сде­лали, если бы сбежали, он навсегда остался бы сломленным человеком. Да и как можно жить, со­вершив такой ужасный поступок?
А с другой стороны, как мог он, кто так лю­бил ее, сделать то, что обязал его сделать ко­роль – отвезти ее в Эдинбург и обречь тем самым на смерть? Чтобы ее мучили и сожгли на костре?
Иисусе, каким чудовищем надо быть, чтобы пожертвовать любимой женщиной ради своей не­запятнанной чести!
Магнус дошел до конца монастырской стены, где были ворота в огород и сад. Глаза его были затуманены, и он почти на ощупь толкнул ка­литку.
И увидел девушку, сидящую между грядками. Сначала он не понял, кто она.
Потом Магнус в каком-то странном освеще­нии солнечных лучей, проникших сквозь облачко тумана, увидел волшебное существо, которое при­нял за обман зрения, за иллюзию. Она была точно такой же, какой он увидел ее впервые на берегу моря, – волосы ниспадали на плечи и спину, а сама она была закутана в синий плащ. Солнце, пробившееся сквозь туман, осветило ее волосы, и теперь голова ее казалась окруженной золотым сиянием. На какое-то мгновение у Магнуса перехвати­ло дыхание. В горле у него образовался болезнен­ный тугой комок, потому что она была невырази­мо прекрасна. Он поднял руку к груди, а пальцы его сомкнулись на рукояти кинжала.
Магнус думал, что застанет ее готовой к отъ­езду, однако она сидела среди овощных грядок за прялкой и спокойно пряла. Он слышал только гу­дение протягиваемой нити. Вокруг Идэйн стояли корзинки с шерстью, а также с только что собран­ными яблоками. Одна из них была прикрыта бе­лой тканью. Внезапно из грядок турнепса появил­ся большой пушистый белый кот с золотой серь­гой в ушке. Он подошел к девушке и принялся тереться об одну из корзинок, по-змеиному изги­бая тело.
– Иисусе, что эта тварь здесь делает?
Магнус вовсе не собирался этого говорить, но он был изумлен: он воображал, что кот остался где-то в Эдинбурге в замке тамплиеров. К тому же он был так ослеплен видом любимой девушки, что мысли его смешались.
Магнус слишком поздно спохватился, что да­же не поздоровался со своей любимой. На звук его голоса Идэйн подняла голову.
– Магнус, – выдохнула она.
Он был таким же, как всегда – ошеломляю­ще красивым, когда солнце освещало его голову и отражалось от шлема и кольчуги. Ничто не могло изменить этого крупного рта, улыбавшегося чуть кривоватой улыбкой, но в изгибе губ появилось нечто новое, какая-то горечь. А его золотистые янтарные глаза были полны боли.
«Он все еще тот самый – моя любовь», – подумала Идэйн с бешено бьющимся сердцем.
Она смотрела, как он снимал шлем, как бро­сил его на землю между корзин с яблоками. Про­вел пальцами по густым влажным волосам, потом встал перед ней на колени и медленно взял ее руку в свои.
«Черт, это совсем другой Магнус», – поду­мала Идэйн, заглядывая в его янтарные глаза. Это совсем не тот необузданный бесшабашный рыцарь, любитель турниров, это был не тот несги­баемый непобедимый воин, которого уважали и боялись другие рыцари, но человек, попавший в беду, оказавшийся в западне, страдающий – и очень опасный. Человек, доведенный до крайнос­ти. Она понимала, что происходит у него в душе, но могла только гадать, кто довел его до подобно­го состояния.
– В чем дело, любовь моя? – спросила Идэйн.
– Меня послали, – ответил он хрипло, – забрать тебя отсюда.
Казалось, слова застревали у него в горле, и она видела, как судорожно сокращаются мышцы на его загорелой шее.
– Король дал мне предписание отвезти тебя к тамплиерам, которые собираются возбудить в Париже процесс против тебя по обвинению в кол­довстве.
Идэйн прижала руку к щеке, глаза ее расши­рились.
– Король Генрих послал именно тебя? При­везти мою смерть? Он знает, что мы любим друг друга?
Магнус стоял перед ней на коленях, держа обе ее маленькие руки в своих и крепко сжимая их.
– Я могу увезти тебя, – с трудом выгово­рил он. – Мы можем бежать в Италию, в Афри­ку, в далекие края, в Индию и забыть весь этот их чертов мир. Мы можем построить свой, мы можем сами создать свое счастье.
Ценою жизни других. Она поняла это тотчас же. Ему даже не надо было говорить.
И все же он был так дорог ей, что она не мог­ла убрать руки и перестать гладить его густые, спутанные, темно-рыжие волосы. Она продолжа­ла играть ими, а он положил голову ей на колени, ухватившись за ее платье.
– Или я могу убить тебя, – сказал он глу­хим голосом. – Я и об этом думал. Убить и тем самым спасти от того, что тебе готовят. А потом я убью и себя. Будет новая война. Король непре­менно ее развяжет, и в ней мне будет легко найти смерть.
Когда он поднял голову, Идэйн увидела его влажные ресницы, похожие на лучи звезд, и отвернулась. Она не могла видеть слезы в этих от­важных золотисто-карих глазах.
– Ты не можешь этого сделать, – прошеп­тала она. – Взять чью-то жизнь – смертный грех.
Его лицо исказилось судорогой.
– Проклятье! Неужели ты не понимаешь? Мы в ловушке. Я должен сделать это для тебя!
Магнус потянулся к своей кольчуге, чтобы до­стать кинжал, и она закрыла глаза.
– Прости меня, Идэйн, любимая! – вос­кликнул он. – Но неужели ты считаешь меня таким трусом, неспособным подарить нам обоим достойную смерть, чтобы мы остались навсегда вместе? – Руки его тряслись. – Господи! Лю­бовь моя, я не могу об этом думать. Я не причиню тебе боли. Это произойдет быстро!
Но вместо кинжала с золоченой рукоятью он вытащил сложенный в несколько раз пергамент с королевскими печатями, перевязанный красными шнурами.
Он держал его в руке и смотрел на него так, словно видел впервые.
– Иисусе! – сказал он наконец. – Эта чертова грамота! Король Генрих дал мне ее!
Магнус уже было забросил ее в капустные грядки, но Идэйн перехватила его руку.
– Это письмо не для тебя, – сказал он ей. – Оно адресовано аббатисе Клотильде, что­бы она отпустила тебя со мной.
– Да, я знаю. – Идэйн взяла у него перга­мент и сломала красные восковые печати.
Кот в это время терся о ноги Магнуса, толка­ясь головой, украшенной золотой сережкой, о его колени и мурлыча. Магнус потянулся, чтобы взять его, но тяжелая кольчуга помешала ему, и кот ускользнул, грациозно прыгнув между корзинами. Он уселся за корзиной, прикрытой белой тканью, – глаза его таинственно мерцали.
– Убирайся отсюда, – сказал ему Магнус. Кот явно напоминал ему кого-то.
Магнус потянулся к нему, но вместо кота пальцы его схватили ручку корзинки для яблок, прикрытой белой тканью. Он сдернул ее, и тут произошло нечто странное. Он не мог даже ше­вельнуться, пальцы его судорожно сжимали белую салфетку, будто приросли к ней, а Идэйн в это время торопливо читала королевское послание.
– Ты знаешь, что в нем? – крикнула она. – Магнус, эта бумага подписана самим ко­ролем! Нам не надо никуда бежать! Нам не надо умирать вместе!
Губы Магнуса шевелились, но он не мог про­изнести ни слова. Рука его продолжала сжимать ткань, прикрывавшую прежде корзинку, как не­большой белый шатер. Прошло несколько минут, прежде чем он сумел произнести сдавленным го­лосом:
– В корзинке младенец!
Идэйн все еще разглядывала королевскую пе­чать, лицо ее было оживленным и радостным.
– Да, ее зовут Маэви. Красная Королева, потому что у нее твои рыжие волосы.
Магнус потянул салфетку, снимая ее с корзины полностью, отбросил в сторону. В корзинке в' гнездышке из вышитых простынок, изготовленных монахинями, в самой ее середине, виднелось: крошечное личико ребенка, который сладко спал, надувая губки.
Волосы были не такого цвета, как у него. Он это сразу заметил. Они были много ярче. У нее были волосы цвета языческих сокровищ, которые находят в кладах – цвета ослепительного червон­ного золота, как у ее матери.
– Что за странный он человек, – сказала его любимая, – зачем ему понадобилось так тер­зать тебя, заставить тебя страдать, не зная, кого предать – меня или свою семью? И все же, я ду­маю, он очень скорбит о принце Генри, молодом короле. Послушай, что он пишет:
«Молодые и прекрасные, сподобившиеся ми­лости Господней, не должны страдать».
Идэйн с изумлением взглянула на Магнуса.
– Он имеет в виду нас с тобой. Что ты ска­зал ему? – Она помахала перед Магнусом перга­ментом. – Король Генрих посылает тебя в Ир­ландию, чтобы ты там стал хозяином владений своего отца! И дает нам разрешение на брак!
– Это моя дочь… – Магнус держал кор­зинку на сгибе локтя, а пальцем другой руки пы­тался разжать сжатый во сне кулачок девочки. – У меня дочь!
Идэйн положила королевское письмо на коле­ни и старалась его разгладить.
– В следующий раз у нас будет сын. У меня такое Предвидение.
Когда он не ответил, Идэйн подняла глаза и увидела, что Магнус удаляется, идя прямо по гряд­кам турнепса и покачивая корзинку, целиком по­глощенный спящим в ней ребенком.
– Неси ее сюда! – крикнула Идэйн. – Я скоро должна ее кормить.
К ней подошел кот Фомор и прыгнул на ко­лени.
– Нет, не теперь, – возразила Идайн, стал­кивая его с колен.
Кот спрыгнул и сделал несколько шагов в сто­рону – рубин сверкнул в его сережке.
– Не ревнуй, – обратилась Идэйн к Фомору. – Подожди, пока она подрастет. Ты будешь учить ее ездить верхом.
Подошел Магнус и встал рядом, все еще по­качивая корзинку.
– Я не смог бы убить тебя, – сказал он, – и ты это знаешь. Господь свидетель, что мысль эта была глупой, но я столько дней мучился, не зная, как поступить. Я был в отчаянии.
Идэйн взяла у него корзинку.
– И что бы ты сделал, любовь моя?
– Что ты велела, то бы и сделал. – Магнус сел рядом с ней, приглаживая свои темно-рыжие волосы. – Я не смог бы жить без тебя, Идэйн. Ты должна это знать. Все остальное в этом ми­ре – пустяки, пена, накипь, все остальное – подделка. Реальна только ты, что бы о тебе ни говорили – что ты ведьма и что можешь призывать людей и подчинять их своей воле. Я никогда этого не замечал. Ты – мой ангел, мое сердце! И я по­нял, что, кем бы ты ни была, мой долг любить и охранять тебя.
Глаза ее блеснули.
– Ты такой умный, – сказала Идэйн, поло­жила руку ему на плечо, потянулась к нему и по­целовала.
Магнус гладил ее сверкающие волосы своей большой рукой.
– Думаю, я отвез бы тебя к королю Генриху и бросил бы ему вызов. Господи! Я бы перед са­мим королем и всеми дворянами отказался отдать тебя тамплиерам и кому бы то ни было еще! Я объявил бы всем, что ты моя возлюбленная, моя жена, я осмелился бы бросить вызов им всем! – Внезапно он наклонился вперед. – Какой у нее крохотный ротик, как розовый бутон! Ты собира­ешься кормить ее?
Идэйн приложила рыжеволосого младенца к груди.
Рука Магнуса дотронулась до крохотной го­ловки Маэви, его большие пальцы полностью на­крыли ее.
– Красная Королева Ирландии? – Взгляд, обращенный к Идэйн поверх головки ребенка, был полон счастья.
Идэйн улыбнулась.
– Рыжая Маэви из Коннахта была великой королевой. Судя по тому, что я прочла в письме короля, в знак нашей благодарности и покорности его воле за то, что он позволил нам удалиться в Ирландию, мы должны назвать своего первенца в его честь. – Ее губы изогнулись в шаловливой улыбке. – Как ты думаешь, нашей дочери по­дойдет имя «Генрих Плантагенет»?
Идэйн с любовью смотрела на него, а Магнус запрокинул свою красивую голову и громко расхо­хотался.

ПРИМЕЧАНИЕ АВТОРА

Бедные Рыцари Святого Храма Соломонова, из­вестные под именем тамплиеров, основали свой орден в 1119 году. Основателем ордена был французский ры­царь Хьюг де Пайэн. Целью его основания была за­щита пилигримов в Святой Земле от разбойников и работорговцев. Тамплиеры служили своему делу от­важно и скоро приобрели славу героев.
Перевозка денег и других ценностей и сеть со­зданных ими по всей Европе банков сделали их пред­шественниками современных банкиров. Однако тем самым они приобрели могущественных врагов. После падения твердыни тамплиеров Аккры, захваченной му­сульманами в 1291 году, орден был обвинен в содомии, богохульстве, ересях всевозможного рода во время от­правления своих тайных обрядов и инициации.
Пророчество Идэйн относительно падения ордена тамплиеров, их смерти на кострах осуществилось в 1307 году, когда король Франции Филипп IV Краси­вый, запутавшийся в долгах, в том числе и тамплиерам, арестовал во Франции всех членов ордена. Многих из них пытали, а получив их «признания», сожгли на ко­стре.
В конце концов под давлением папы Климента V орден был объявлен вне закона. Последний Великий магистр ордена Жак де Молэ был сожжен на костре. Группа американских «свободных каменщиков» – ма­сонов увековечила его имя в названии своего ордена. По слухам, тайная ложа тамплиеров и по сей день су­ществует на юго-востоке Франции. Ее последний ма­гистр – поэт и сценарист Жан Кокто.


Ключевые теги: Кэтрин Довиль


 
{back-link}
{next-link}
Другие романы

Марина Крамер. Все оттенки желаний
Название: Все оттенки желаний Автор: Марина Крамер Аннотация:Лариса раньше никогда не задумывалась, каково это – вести двойную жизнь. Но теперь ей приходится примерять на себя разные амплуа – примерная жена-паинька в отсутствие супруга превращается в вызывающе сексапильную Лорри. Она модель эротического фото. Вместе с пылким любовником Костей реализует все свои смелые сексуальные желания, практикуя нетрадиционные техники и получая от этого незабываемое наслаждение. Весь Интернет забит откровенными фотосессиями Лорри; хорошо, что хоть при столь пикантной садо-мазо-атрибутике удается скрыть лицо модели. Если знакомые, друзья и муж узнают о второй жизни Ларисы, на ее будущем можно поставить крест. Теперь же у нее появился еще один «поклонник». Маньяк жестоко избивает и насилует девушек, и все жертвы внешне очень напоминают Лорри. Похоже, именно она стала музой мучителя. Видимо, кто-то решил реализовывать свои порочные желания так ...
Джиллиан Стоун. Влюблен и очень опасен
Название: Влюблен и очень опасен Автор: Джиллиан Стоун Аннотация:Отец Фанни Грейвил-Ньюджент, известный изобретатель, трагически погиб. И что еще ужаснее, пострадало его доброе имя. А вести расследование поручено не кому иному, как Рейфелу Льюису, бывшему жениху Фанни – смелому и проницательному детективу Скотленд-Ярда! Фанни понимает: только Рейфел в состоянии помочь восстановить истину. Но стоит ли доверять мужчине, однажды уже обманувшему ее чувства? Даже если в сердце под пеплом горечи и разочарования еще теплится огонек былой любви…
Фиона Бранд. Невеста без чувств
Название: Невеста без чувств Автор: Фиона Бранд Аннотация:Бывший жених Сиенны, Константин Атреос, сообщает ей, что она находится на грани банкротства. Сиенна в ужасе. Как выпутаться из долгов? Как получить отсрочку? Константин едва ли станет помогать ей. Тем не менее именно он предлагает Сиенне выход, правда, весьма своеобразный…
Елена Миронова. Воровка
Название: Воровка Автор: Елена Миронова Аннотация:Настя получает письмо от своей младшей сестры Юлии, которая убеждена, что муж ей изменяет, и просит ее проследить за ним. Настя лезет в квартиру зятя через балкон, рассчитывая по обстановке определить, есть ли у него другие женщины. Однако она случайно попадает в соседнюю квартиру, где натыкается на возмущенных хозяев…
Валерия Горбачева. Медвежий камень
Название: Медвежий камень Автор: Валерия Горбачева Аннотация:Она умна и привлекательна. В глазах роковой огонь. Ксения – историк по образованию, работает в архиве местного музея и часто имеет дело с тайнами прошлого… Впрочем, Ксения и сама тайна. В нее влюблены все – и преданный супруг, и молодые мужчины – коллеги по работе. Успешный бизнесмен Дрозденко тоже не избежал этой участи… Он потерял голову и забыл обо всем! О работе, о жене, и об… осторожности. О последнем же никогда не следует забывать. Тем более, если ты богат, занимаешься раскопками исторических ценностей, а сердце твое истерзано страстью.
Елена Баукина. Алхимик из Леоса
Название: Алхимик из Леоса Автор: Елена Баукина Аннотация:Тайные ордена, Северный союз, перерождённые твари – и над всем этим витает тёмный дух рогатого Сангиума. В Левсонии назревает гражданская война. Что могут сделать дети, если даже взрослые не в силах противостоять опаснейшим тёмным магам королевства? Тем более, детям графа Кордейна категорически запрещено обучаться волшебству. Отец искренне считает, что они должны вырасти нормальными, обычными людьми. И у лорда Эдварда есть на то веские основания. Но Сила рвётся наружу то в виде шалостей, то любопытства. И однажды в замок приезжает новый учитель – молодой алхимик Горознай. Именно он скажет однажды: – У потомков Даира выбора нет…
Надежда Никольская. История одной болезни
Название: История одной болезни Автор: Надежда Никольская Аннотация:Казалось бы, развод – дело непростое, но только не для Раи. Неожиданно спокойно восприняв известие об измене мужа, она решает полностью перестроить свою жизнь и наконец-то уделить время себе. Салон красоты, фитнес-клуб, диета преображают героиню, и когда на нее обращает внимание интересный мужчина по имени Анатолий, Рая с головой окунается в новые отношения. Однако так ли идеален Анатолий? Выдержит ли ее любовь новое испытание, когда она узнает, какой страшный секрет скрывает возлюбленный?
Лайза Роллингз. Незнакомка любовь
Название: Незнакомка любовь Автор: Лайза Роллингз Аннотация:Думала ли Кейт Дэвис, что может влюбиться в своего босса? И это притом, что у него всегда была репутация ловеласа! Однако сердцу не прикажешь. Кейт не могла не почувствовать к нему влечение, когда оказалась вместе с ним на Гавайях, где люди улыбаются двадцать четыре часа в сутки, а влюбляются и того чаще. Вот только удастся ли ей сохранить это чувство? Ведь волшебство не длится вечно, и нужно возвращаться в серый от смога город и снова погружаться в пучину повседневных проблем, которые способны убить любые чувства… И даже любовь?
Морган Райс. Найденная
Название: Найденная Автор: Морган Райс Аннотация:«В голове Кейтлин стремительно проносился целый ворох тревожных видений. Вот её подруга Полли падает со скалы. Кейтлин протягивает руку в попытке дотянуться до неё, но не успевает схватить. Через мгновение она видит, как её брат Сэм убегает по бескрайнему полю. Девушка бросается за ним, но как бы быстро она ни двигалась, ей не удаётся его поймать. Она видит, как Кайл и Райнд прямо перед ней убивают членов её клана и рубят их тела на куски, обливая Кейтлин брызгами липкой крови. Внезапно кровь превращается в кроваво-красный закат, нависший над Кейтлин и Калебом во время свадьбы. Они стоят на краю скалы, на фоне кровавого солнца, будучи не только единственными людьми на свадьбе, но и последними выжившими на Земле…»
Алина Кускова. Russian леди лучше всех на свете
Название: Russian леди лучше всех на свете Автор: Алина Кускова Аннотация:Миллионер и гражданин мира Отто-Александер фон Шпигель объездил все страны. Но только в России он понял, что такое настоящие приключения. Не успел он ступить на гостеприимную российскую землю, как его немедленно ограбили. Но интуристу повезло – его миллион попал в теплые, заботливые руки. О, эти русские женщины! Они не только умеют останавливать на скаку лошадей и бесстрашно входить в горящие избы, но и не пасуют перед самыми настоящими бандитами. На самом деле Оле Пироговой было совершенно все равно, кому достанется миллион фон Шпигеля. В свертке с деньгами она обнаружила визитку молодого человека, с которым твердо решила прожить долго и счастливо. А за это никакого миллиона не жалко…

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.

 



Навигация по сайту
Вход на сайт
Привет, {$member_id['name']}! HTML; } else { $login_panel = <<
Логин 
Пароль 
 
HTML; } ?>
Поиск по сайту

Информация
Здравствуйте, уважаемые посетители онлайн библиотеки любовного романа Love-Library.Ru!

Со страниц нашей библиотеки Вы можете абсолютно бесплатно скачать произведения зарубежных и отечественных авторов жанра "Любовный роман".

Все книги, представленные на нашем сайте, были найдены в свободном доступе в Интернет, и предоставлены исключительно для ознакомительных целей. Авторские права на книги принадлежат авторам книг!

Помните, что качественные бумажные и электронные книги Вы можете приобрести в книжных магазинах и специализированных электронных библиотеках.

Приятного Вам чтения!
Ищу книгу!
Несмотря на то, что наша библиотека каждый день пополняется новыми романами, может случится так, что нужного именно Вам издания у нас нет.

В этом случае Вы можете оставить заявку, и, если данную книгу возможно найти в Интернете, то мы ее обязательно добавим.

Для того, чтобы оставить заявку Вам необходимо просто написать комментарий к этой новости.
Облако тегов
Алина Знаменская, Андреа Кейн, Барбара Картленд, Бертрис Смолл, Виктория Шарп, Джо Беверли, Джоан Вулф, Джоанна Линдсей, Джоу Энн Росс, Джудит Макнот, Джулия Гарвуд, Дина Лампитт, Жаклин Рединг, Жюльетта Бенцони, Карен Робардс, Кристина Кук, Кэтрин Коултер, Ли Гринвуд, Лиз Карлайл, Марта Поллок, Мэри Бэлоу, Мэхелия Айзекс, Наталья Перфилова, Нэн Райан, Патриция Поттер, Патриция Райс, Розалинда Лейкер, Салли Боумен, Симона Вилар, Синтия Райт, Сьюзен Нэпьер, Франсуаза Бурден, Черил Энн Портер, Шарлотта Лэм, Шелли Такер, Эйна Ли, Элизабет Адлер, Элизабет Лоуэлл, Элизабет Торнтон, Эми Фетцер

Показать все теги

Партнеры сайта


Главная страница | Регистрация | Статистика | Обратная связь | RSS Copyright © 2010-2014 Love-Library.Ru - Онлайн библиотека любовного романа